Рисование как универсальный язык: почему художниками станут (почти) все

Энтони Хопкинс за свою жизнь успел не только сыграть людоеда Ганнибала Лектера и многих других симпатяг, но и нарисовать десятки портретов и пейзажей. Сам сэр Энтони не видит в своих полотнах ничего сверхъестественного: «В этом нет никакого смысла. Я думаю, это ужасно — пытаться вкладывать смысл в какое-то явление и говорить, что именно оно означает… Я ​​не анализирую. Я просто иду к этому. Я не чувствую страха. Я не чувствую, что должен что-то доказывать. Я просто рисую».

Другая голливудская звезда, Шерон Стоун, говорит, что для нее тоже процесс важнее результата: «Когда я начинаю творить, неважно, кино это или холст, чувствую себя в своей стихии и в гармонии с окружающим миром». В 2024 году она призналась в интервью изданию The Independent UK, что с удовольствием сменила съемочную площадку на художественную студию.

Кажется, картины сейчас пишут все кому не лень: изо становится нормой, никого этим не удивишь. Правда, Энтони Хопкинс или Шерон Стоун едва ли войдут в сообщество бедных непонятых творцов. А вот выставлять свои работы и продавать их, будучи нехудожниками, они могут легко и непринужденно, получая вместо критики положительные отзывы кураторов, арт-дилеров и частных коллекционеров. Что это: пиар-кампания, развлечение от скуки, попытка увековечить себя? Кажется, у этих людей и так все есть, а рисование — очередной вариант досуга. Но тут же возникает сомнение: простым смертным такое хобби в жизни никак не пригодится. И даже если удастся написать десяток стоящих картин, на них едва ли кто-то обратит внимание: все-таки никто не Хопкинс, кроме Хопкинса.

Однако, дело не в известности, точнее, не только в ней. Новоиспеченные мастера не рассматривают свои работы как способ заработать или привлечь внимание: для них это процесс погружения, воссоединения с собой, рефлексии, терапии.

Но при этом они это делают громко — в медиа. Сообщением поэтому является не только содержание их картин («в этом нет никакого смысла», говорит Хопкинс), но само то, что они рисуют и делают это на публику.

«Средство коммуникации есть сообщение» — ключевая идея работы канадского культуролога и философа Маршалла Маклюэна «Понимание медиа: внешние расширения человека» 1964 года. Начиналась эта история как исследование современных медиа, так называемых «расширений» или «продолжений» человека — газет, радио, телевидения. Но со временем книга превратилась в пособие по взаимодействию с постоянно меняющейся реальностью.

Реальность меняется — мы реагируем. Причем нередко именно творческие порывы становятся первой, незамутненной реакцией на происходящее: спорадические попытки написать стихи или песню, резкая тяга к вышиванию или (что встречается еще чаще) — рисование. У Маклюэна способ передачи сообщения — это тоже сообщение: печатный текст, равно как картина, или коллаж, или фотография. Мы же предлагаем рассмотреть как медиум не способ рисования, не величину холста или тип красок, а сам процесс.

То есть: какое бы изображение вы ни создали для того, чтобы транслировать свои идеи или чувства в этот мир, процесс рисования, даже решение рисовать тоже будет посланием. Итог не так важен, как действие. Действие — вот ваше сообщение. О психологическом состоянии и культурном коде творца, о способах сохранения и преобразования эмоций или воспоминаний в конкретной семье, об изменениях в локальном сообществе или по всему миру.

«До появления электрической скорости и тотального поля то, что средство коммуникации есть сообщение, было не столь очевидно. Сообщением казалось „содержание“, и люди имели привычку спрашивать, например, о чем эта картина. Между тем им никогда не приходило в голову спрашивать, о чем эта мелодия или о чем эти дом или одежда», — философ подробно проговаривает, почему содержание уже не работает как основная функция предмета.

Если коротко, то форма и функция не являются единым целым. Теперь если мы видим натюрморт, то спрашиваем не о том, в какой сезон или на чьей кухне художник застал эти цветы или продукты. Мы спросим, в каком состоянии был мастер, почему он написал именно натюрморт, а не пейзаж, и не является ли сама картина реконструкцией какого-то психологического явления. Однако ответы на эти вопросы не помешают нам любоваться качеством исполнения собственно натюрморта.

«Сегодня прогресс требует отказа от идеи единообразного, непрерывного и связного пространства. Визуальность утратила свой приоритет», — отмечает Маршалл Маклюэн. И напоминает, что форма имеет значение: «К живописному полотну нельзя подходить исключительно с точки зрения содержания». Вот на этом-то моменте к вопросу можно подключать психолога.

Если не содержание, то, может быть, польза? Сконцентрироваться на скучной задаче будет проще, если выводить на уголке листа рандомные крючочки: недаром многие из нас что-то штрихуют во время звонков, лекций, конференций. Рисование не мешает воспринимать информацию — оно может стать ключом для решения ряда насущных проблем. Например, если вы хотите понять и оценить идеи коллег во время планерки, запаситесь листом и карандашом. При этом рисование без заданного направления вполне может быть терапевтичным: раз оно не мешает усваивать информацию, значит, и извлекать информацию — скажем, из символов, которые вы накарябали на стикере, — тоже не помешает. Психологи уверяют, что даже положение картинки на листе имеет значение, да и ряд базовых тестов включает рисование.

Другие специалисты считают, что за желанием рисовать всегда стоит «что-то еще» — прямо как у Маклюэна: он отмечал, что печатный текст содержит речь, за речью стоит мысль и так далее. Полноценная медиум-матрешка. То есть в каждом отдельном случае творческий порыв предполагает решение какой-то внутренней задачи: ощутить беззаботную радость первооткрывателя, как в детстве; наладить контакт с собственным телом; прорисовать границы безопасного пространства или буквально дополнить картину окружающего мира — все это мы делаем через свои холсты.

Холсты как посланники передают массу информации: речь сейчас, конечно, не о художественных галереях, где профессиональный экскурсовод даст вам сразу несколько вариантов ответа на вопрос, что хотел сказать художник. Да и не так важно, о чем думал творец в процессе создания картины, как само ее появление — в заданных обстоятельствах, в конкретное время, в определенном месте. Картины, как, впрочем, и сам процесс рисования, нередко становятся вспомогательным элементом в кинематографических сюжетах.

Как тут не вспомнить о «Доме, который построил Джек» Ларса фон Триера, где маньяк убивает, чтобы создать свое величайшее творение. Что есть убийство в этом фильме, как не процесс написания картины? То есть медиум, который сообщает нам о стремлении к обретению дома и тотальной неспособности его обрести. Сама картина и ее форма не так важны, как поиски средств для ее исполнения. Послание Джека — в его действии.

А в гнетущем сериале «Разделение» об ужасах современного общества персонаж Джона Туртурро пишет одну и ту же мрачную картину: темный коридор с едва брезжущим вдалеке светом. При этом его экстра (личность, живущая за пределами офиса) совершенно точно не в курсе того, что видит интро (личность-работник). Но образ с холста — лишь воспоминание, в единственном экземпляре он ничего не значит. Посланием становится действие: когда персонаж использует упомянутый образ десятки раз, все время воспроизводя его на своих холстах. Это сообщение, которое одна часть разделенного сознания транслирует другой. Но также этот повторяющийся процесс — указание для нас, зрителей, на некие события, которые произошли или должны вскоре произойти.

В наше время совсем не удивительно встретить бренд-менеджера, который вяжет носочки, и финансиста, который лепит горшки. Разделение труда, как раздельное питание и разделение работы и личной жизни (work-life blend активно заменяет work-life balance), уже вышли из моды — и вряд ли когда-нибудь вернутся, в отличие от разделения цветов в стиле колорблок.

Можно сказать, что рисовать легко, когда у тебя все есть: находятся и силы, и время, и желание, и деньги на студию, где поместятся сотни холстов и литры красок. Однако постулат «Можешь не быть художником — не будь» десятилетиями убеждает нас в обратном. Как, впрочем, и пример Бэнкси, который вроде бы известный музыкант из культовой британской трип-хоп-группы Massive Attack… А по факту — величайший в мире граффитист, который действительно не может не. Тяга к изо не терпит отлагательств: люди берутся за кисть после 14-часового съемочного дня, завершив длительные гастроли, отработав сутки на заводе, пережив длительные раскопки в огороде, даже во время командировки или на конференции.

«Рисование помогло мне найти собственный путь в жизни», — признается Пирс Броснан. «Это просто продолжение меня», — утверждает Вигго Мортенсен, который, кстати, помимо картин, создает музыку, фотографии, а также руководит издательством.

«Я думаю, искусство помогает заглянуть в свое детство, пролить свет на некоторые вещи, которые вы, возможно, никогда не понимали», — делится Люси Лью. А Джонни Депп пишет картины, «чтобы выразить чувства и поразмышлять о самых близких и важных людях».

Если спросить не знаменитостей, а признанных профессионалов, то и там найдутся совершенно разные причины. Современная бразильская художница Саманта Да Сильва утверждает: «Для меня процесс рисования — практика осознанности, йога. Каждая моя картина — молитва, мантра для медитации». Пабло Пикассо тоже сравнивал рисование с рефлексией: «Художник рисует не то, что видит, а то, что чувствует. Живопись — это просто другой способ ведения дневника».

Сальвадор Дали напрямую приравнивал изо к эскапизму: «Жизнь — не развлечение, это сплошная скука. Вот почему я пишу картины, занимаюсь обманом. Настоящее — на холсте, там душа». Маргарет Кин, создательница портретов с большими глазами и героиня фильма Тима Бертона, тоже говорит про рефлексию — и соглашается с медиумностью художественных работ: «Я думаю, что картины сами по себе способны обращаться к людям. Я рисовала то, что было в моем сердце, и я думаю, что это затрагивает сердца других людей. Мы все рождены с желанием узнать, почему мы здесь и есть ли бог в этом мире. И эти глаза ищут ответы». А Фрида Кало стала рисовать после автокатастрофы, это для нее был способ справиться с болью, принять произошедшее. Писала она преимущественно автопортреты, поясняя это так: «Я пишу себя, потому что много времени провожу в одиночестве и потому что являюсь той темой, которую знаю лучше всего».

Продолжать можно бесконечно, и всякий раз подобные комментарии лишь будут убеждать нас в том, что нет универсального ответа или конкретного повода, чтобы вдруг заняться искусством. Вы просто занимаетесь им, и все. Это и есть послание — вы не стесняетесь того, что выражаете себя. Это и есть жизнь.

Во Франции есть пещера Ласко, эдакая первобытная «Сикстинская капелла». На ее стенах сохранились древние рисунки очень хорошего качества: дату их появления определить невозможно, но они точно старше 15 тысяч лет. Можно сказать, живопись — лучший способ передачи посланий между представителями разных эпох. Идеальный пример: медиум, то есть пещерная стена, за неимением альтернативы стала и свидетельством об особенностях быта доисторического человека, и самостоятельным произведением искусства.

Предки современного человека, жившие в пещере Ласко, создавали не керамические или ювелирные поделки: они выбрали именно живопись, чтобы зафиксировать свои эмоции от окружающего мира. В таком случае и стена пещеры, и процесс рисования, и сами рисунки — все это будет служить медиумом, тем самым многослойным «расширением» человека, которое превращается в сообщение, как только в пространстве появляется новая пара глаз.