Кринж и академический ресентимент. Зачем профессору философии телеграм-канал

Существует давняя дискуссия о том, насколько хорошо или плохо интеллектуалу обращаться к широкой публике: стоит ли опускаться до уровня масс или необходимо поднимать массы до своего? Эти споры коренятся в нескольких источниках, выделим из них три главных.

В начале XX века в академической среде становятся нормой ницшеанский снобизм, декадентство и нескрываемое презрение к широкой публике. В известном
тексте Мамардашвили Соловьев, Швырев связывают это «разочарование в народе» с потерей интеллектуалом своего привилегированного положения просветителя, главного субъекта культуры. Чуть раньше начинает складываться и «индустрия культуры», последняя производится теперь не гениями-одиночками, но коллективно, с разделением труда, а интеллектуал чувствует себя только винтиком в этой огромной машине массовой культуры.

В России этот кризис усугублялся последствиями вестернизации, расколом между образованной по западному образцу интеллигенцией с одной стороны и народом с другой. Этот разрыв проблематизировал Достоевский, очень своеобразно переживал Лев Толстой, над оторванностью интеллигента от жизни постоянно иронизировали Михаил Булгаков и Андрей Платонов. Рефлексия отчуждения между интеллигенцией и народом в России обычно выражается в презрении к одному из участников этой пары.

Наконец, дело осложнялось особым отношением с публикой в рамках философии. Как бы не хотелось признавать это академическим снобам, философия с самого своего зарождения была особой формой именно публичной речи. Именно поэтому в Древней Греции (но не только) возникает дискуссия вокруг приемлемых форм публичности и взаимные обвинения в «заигрывании» с публикой и «проституированием» философии. Например, известны перепалки между Диогеном и Платоном, Антисфеном и Сократом. Первые упрекают оппонентов в «продажности», вторые – в «популизме».

Появление массовой культуры, русская интеллигенция и публичность философии — вот три контекста, о которых необходимо помнить, когда мы говорим о публичных интеллектуалах-философах. Но с недавнего времени появился еще один, на который мало обращают внимания. Индустрия культуры и фабрики грез была потеснена цифровыми платформами. Контент теперь производится самими пользователями, а не только корпорациями, интеллектуал же сменил статус наемного рабочего на статус фрилансера и самозанятого.

Вопрос о публичности интеллектуала — теперь это не вопрос «идти или не идти на телевидение?» (как у Бурдье), и не вопрос о роли интеллектуала (как у Фуко): мы уже «за стеклом», мы уже в ленте новостей друг друга и наших студентов. Наши данные хранятся в базах не только коммерческих платформ, но и госуслуг. Если публичность неизбежна, нужно решить, что с этим делать, как повлиять на свой публичный образ. Наши три контекста проблематики публичного интеллектуала переопределяются заново:

1. Мы снова (как греки) оказались в ситуации вынужденной публичности;
2. Эта публичность индустриальна и коммерциализирована: манипуляция социальных сетей в стиле «расскажите, что у вас нового?» очевидна;
3. Платформенный контент не может быть массовым, он ориентирован на создание локальной аудитории, а значит, вопрос о русской (или индийской, китайской, амазонской)философии и философии на русском снова актуален.

Именно попыткой контролировать свою репрезентацию и занят современный человек, в том числе и интеллектуал. Но последний также пытается и рефлексировать этот процесс, привлекая те инструменты и контексты, которые у него есть. И независимо от того, насколько они адекватны ситуации, получается почти всегда что-то кринжовое.

Первая волна кринжа

i

Кринж (от англ. cringe — «сжиматься», «съеживаться») — это слово, которое обозначает стыд или смущение за чужие действия или поведение. от профессуры связана с легендарными словесными перепалками сотрудников преимущественно московских гуманитарных кафедр в «Фейсбуке»*. Начались они где-то в середине 2010-х, а пик пришелся на 2020 год, когда к концу учебного года в столичных вузах массово уволилили «неблагонадежных» гуманитариев. Наибольшее удивление вызывала неадекватность месседжа и медиума, как будто бы ты случайно подслушал сплетни в кафедральном туалете: кто кого подсидел, у кого какая зарплата, кто как спит со студентами(ками) и т. д.

Вторая волна началась (и продолжается) с обсуждения социальных и политических катастроф. Каждый уважающий себя интеллектуал должен дать свою рецепцию происходящего: кто виноват в распространении ковида, как будет выглядеть «прекрасная Россия будущего», как бороться с коллективным Западом, кровавым режимом (нужное подчеркнуть) и проч. Когда профессор рассказывает в универе про звенящие кедры и заговор Сороса — это даже немного мило, когда он самовыражается у тебя в ленте и в комментариях — это, собственно, кринж.

Кринж связан с нарушением границ, когда вы по какой-то причине видите что-то неуместное. Одно дело, когда вы в гостях, другое — на публике. С появлением социальных сетей эти границы размылись. Мои профессора 15 лет назад относились к лекциям как к личному пространству, они выгоняли тех, кто был им неприятен, запрещали любые формы технической записи, выстраивали некоторое приватное, интимное пространство общения (чаще всего монологическое, но не всегда). Сегодня я и мои коллеги сами транслируем свои лекции публично, ведем каналы и социальные сети, но эта аура интимности сохраняется: это мой канал, мои лекции и т. д.

Кринж — не столько следствие размытия границ между приватным и публичным, сколько инструмент выстраивания границ. Профессор сознательно утрирует, сгущает краски, агрессивно высказывается, чтобы отсеять «не свою» аудиторию.

Социальные сети, личные каналы с контентом (вроде «Ютьюба» и «Телеграма») создают ощущение «собственности», часто называемое эффектом обладания, который можно иллюстрировать на примере симуляторов ферм и тому подобного. Эффект обладания также хорошо объясняет и нашу привязанность к аккаунтам в соцсетях и личным каналам: нам кажется, что это наша ферма, наш канал и наш аккаунт именно потому, что мы вложили в него много усилий и эмоций.

Подобного эффекта не возникает на лекции, потому что как бы сильно ни был обласкан «звенящим кедром» или обижен Соросом профессор, он осознает, что существует университет, государство и другие люди. «Телеграм» дает нам возможность забыть о других, создать «свою публику» (почти как Умберто Эко в «Имени розы»), а послать анонимного юзера лесом гораздо проще, чем прохожего на улице.
Создание кринжа — это инструмент, который контент-платформы вкладывают нам в руки для создания собственной аудитории, для ее приватизации. В случае с профессором этот инструмент сильно резонирует с академическим ресентиментом, с тоской по утраченной позиции просветителя.

Внимание аудитории не может быть нашим до конца. Появляющиеся сейчас концептуализации внимания в качестве капитала и теории Нарцисса

i

Нарцисса довольно часто упоминают при обсуждении социальных сетей, смотри, например, книгу Бориса Гройса «Апология Нарцисса», 2024. упускают важную вещь.

Внимание понимается как минимум в двух разных аспектах:

• как способность к избирательному созерцанию, фокусировке сознания;
• как признание других, идентичность.

Их стало трудно отделить друг от друга, потому что платформы эксплуатируют наше внимание в обеих формах одновременно, однако только вторая дана нам на откуп.

Теории политики идентичности и капитала внимания говорят обычно о втором аспекте. Действительно, современные платформы включают нас в охоту за чужим вниманием как признанием, оно стало измеримым. Современные социальные различия производятся не демонстративным потреблением материальных благ, но удержанием внимания вокруг собственного контента. Нарциссизм проявляется не столько в самолюбовании, сколько в открытости взгляду другого, в превращении себя в собственное отражение, в произведение искусства, контент, мем.

Гройс прав в том, что нарциссизм — это скорее попытка повлиять на собственную меме(муми)фикацию. Если тотальная прозрачность неизбежна, надо хотя бы попробовать контролировать свой look, «control the narrative». Поэтому полный отказ от присутствия в социальных сетях и тем более временный «цифровой детокс» также становятся жестами, определяющими нашу представленность, жестами аутентичности. Это хорошо показано, например, в «Молодом Папе» Соррентино.

Большинство же представленных в сети людей не в состоянии извлечь преимущества из своих аккаунтов и каналов. По крайней мере, получаемые блага несоизмеримы с теми усилиями, что на них тратятся. Реальная монетизация своего присутствия в интернете требует колоссальных вложений труда, наличия связей и просто удачи. Тот же PhilosophyToday или подобные ему каналы вряд ли могут в одиночку прокормить их авторов. Ведение философского канала или даже медиа — скорее затратное модное хобби, чем средство заработка.

Создание контента сегодня можно сравнить с компульсивной покупкой — очевидно бессмысленный с утилитарной точки зрения поступок, призванный закрыть нашу потребность в представленности и «статусности». Но покупка только стимулирует желание, так же как и создание контента только стимулирует необходимость в признании. Кто никогда не считал своих подписчиков, лайки и просмотры после публикации поста, пусть первый бросит в меня камень.

Внимание как признание практически не монетизируется, в отличие от внимания как способности к фокусировке. Капитализация последнего происходит через накопление пользовательских данных, в котором современные платформы более чем преуспели. Гипотетически (но очень маловероятно) мы можем нажить некоторый капитал на внимании-признании нашей аудитории, но внимание-созерцание накапливает и капитализирует только платформа, у нас просто нет для этого, простите, средств производства.

Рабочий крутит ручку машины на заводе, телеведущий вращает колесо удачи на «Поле чудес», профессор «создает» аудиторию телеграм-канала — все трое практически ничего не получают от прибавочной стоимости, которую создают. Живучесть капитализма многие связывают с его способностью переваривать прошлые социальные формы, заново порождая гибриды феодализма, рабства, пиратства… а теперь и академического ресентимента. Только ныне эти формы производятся в индустриальных масштабах.

Есть старая шутка про изобретение вечного двигателя: мол, нужно подсоединить динамо-машины к Ленину/Пушкину/Шекспиру, которые вертятся в гробах со скоростью, близкой к световой. «Телеграм» (и не только) сделали нечто похожее с нашим ресентиментом, заметно усилив его. Мы теперь вертимся в бесконечном колесе дефицита внимания (и как признания, и как диагноза), производя прибыль для владельцев платформ.