Парадокс 8 Марта. Как феминизм и традиционализм стали союзниками

Есть в мире две фундаментальные силы — любовь и война. И то и другое — отношения между людьми. Когда гаснет любовь, разгорается война.

Европейская культура видит это именно так, и тому много примеров. Ганс Касторп, герой «Волшебной горы» Томаса Манна, терпит неудачу с любовью к мадам Шоша и вылетает из своего зачарованного мира, попадая в реальность Первой мировой войны. В одном из ключевых фильмов перестройки «Курьер» (1986) добрый русский парень Иван переживает любовь и разлад с девушкой из хорошей семьи Катей, а в концовке он пристально смотрит на только что вернувшегося из Афганистана танкиста с обожженным лицом и понимает, что дальше его тоже ждет армия и война. 

Всемирную историю можно рассмотреть как историю приближения к любви и отказа от нее (см. номер журнала «Логос», посвященный любви, и заглавную его статью). В истории довольно рано и во всех цивилизациях происходит первый отказ:

Любовь, которая приходит внезапно и захватывает все существо человека, плотские отношения между мужчиной и женщиной, от которых получаются дети (то есть будущее), — источник такой мощной энергии, таких рисков (ревность, месть, психологические травмы), что нужно сделать их максимально безопасными и предсказуемыми: через объективацию, расчет (обмен женщинами как первичная форма дарообмена и, шире, экономики), брак по выбору родственников (общины).

Отказ произошел везде, но далеко не во всех обществах и культурах в дальнейшем любовь вернулась и выдвинулась в самый в центр жизни, стала восприниматься как нечто сакральное, сверхважное для человека, для его становления, превращения в личность. Средневековая европейская культура с трубадурами и куртуазностью была первой на этом пути (параллельно в исламском мире шли схожие процессы). 

В средневековых культурах и вплоть до Нового времени любовь была обречена на смерть, она была неизменно трагичной — как у Тристана и Изольды, как у Ромео и Джульетты. Любви не было места в социальном мире, отказавшемся от нее, — она вся против этого мира. В средневековой японской литературе был даже не просто сюжет, а отдельный жанр о самоубийстве влюбленных — синдзю, что в переводе с японского означает «единство сердец». Влюбленные верили, что их души соединятся на небесах.

В Европе католическая церковь, борясь за сферы влияния с общиной и мирским обществом, не просто утверждала брак как таинство, но и легитимизировала право жениться и выходить замуж по любви, по выбору молодых людей, без согласия родственников. До этого общества регламентировали брак решениями семьи и общины. Но в XII–XIII веках брак по любви стал христианской нормой, а потом был закреплен в Тридентском соборе. То есть католическая церковь была союзником любви, несмотря на культуру целибата и проповедь ухода из мира.

Это было первым фактором будущей победы любви в европейской культуре. Второй фактор — категорический запрет развода в христианской Европе, что ввело в отношения мужчины и женщины предельное, сакральное измерение. Брак и секс не были уже «делом житейским», сошлись-разошлись, это стало фундаментально важным, незаменимым, как таинство крещения.

Эти обстоятельства предвосхитили и подготовили то, что случилось в XVIII–XIX веках, — то, что мы называем романтической революцией. Брак по любви стал социальной нормой. Брак не по любви стал восприниматься как насилие и извращение. И это было одним из главных событий европейской (а значит, и российской, и американской, и мировой) культуры. Главный сюжет литературы меняется — влюбленные из разных социальных слоев вопреки родителям и обстоятельствам влюбляются, но потом не умирают, а счастливо женятся, как Петя Гринёв с Машей в пушкинской «Капитанской дочке».

Романтическая революция некоторое время шла параллельно с социальной. Во время Французской революции и в результате нее было естественно думать, что любовь и свобода — нечто близкое и родное. Но были и различия. Для революции было два мира. Первый — мир деспотии, рабства, запрета на любовь; второй — мир вольности, гражданственности и свободной любви. С точки зрения романтической революции, кроме тезиса и антитезиса, должен быть синтез, преодолевающий через любовь эксцессы революции — гильотину, охлократию и распущенность.

Движение за эмансипацию женщин было с самого зарождения именно социально-политическим — про борьбу за свободу, а не за любовь. За право голоса, за право на равный заработок, за равенство перед законом — это была борьба с патриархальными установлениями вроде таких, когда жена не могла распоряжаться своим имуществом без мужа.

Ситуативно женские движения (выступающие в союзе с левыми) и романтическая революция были союзниками. У Генриха Гейне немецкая свобода получила право «и чулки, и сапожки носить», то есть была женщиной. Судьба писательницы Каролины Шеллинг — иллюстрация союза романтизма и революции. Шеллинг была музой нескольких романтических писателей, с одной стороны, и спутницей якобинцев (за что даже была арестована) — с другой. И позже для Карла Маркса, особенно для молодого Маркса, и романтическая любовь с возможностью любить без социальных принуждений, и равенство мужчин и женщин, и революция были единой мечтой.

Революция и романтизм после короткого романа разошлись. Оказалось, что политическая борьба — игра с нулевой суммой. Марксизм и классовую борьбу можно было бы понимать как борьбу с эксплуататорской системой людей разного происхождения за будущее равенство и прогресс. Но в реальности политики и тем более революции борьба за свободу превратилась в войну на уничтожение не только системы, но и конкретных людей из других классов и сословий — стала войной с иными.

С радикальной формой феминизма произошло то же самое. Вместо того, чтобы вести совместную борьбу с деспотической патриархальной системой (что, конечно, иногда происходит, профеминисты не редкость) женщины сделали из мужчин врага как такового, как абьюзера по природе. И здесь политические женские движения перестают быть союзниками романтической любви. В современном феминистском и психотерапевтическом движении уже нередка установка на то, что любовь — романтическая обманка, которая является лишь еще одной маской мужского господства. Особенно ярко это выражено в слиянии феминизма и негетеросексуальных практик. Так, известная феминистская поэтесса и активистка Адриенна Рич в работе «Принудительная гетеросексуальность и лесбийская сущность» утверждает, что гетеролюбовь — это миф:

«Гетеросексуальность была навязана женщинам как институт, который ограничивает их свободу и подчиняет их мужчинам. Это не естественное состояние, а политическая система, которая поддерживает мужское господство».

Здесь мы уже вступаем в поле, где возможность беспристрастного и уважительного социологического и антропологического взгляда ограничена, так как в любом непримиримом социальном конфликте сильны эмоции. Это препятствует понимающему и откровенному обсуждению — в любой момент есть риски кого-то обидеть и вызвать хейт.

Выше речь шла об интересной исторической и научной проблеме, которую можно обсуждать нейтрально. Дальше — скорее субъективные тезисы, предмет веры и надежды. 

Выше речь шла об интересной исторической и научной проблеме, которую можно обсуждать нейтрально. Дальше — скорее субъективные тезисы, предмет веры и надежды. 

Любовь — это именно то, что способно снять острые общественные противоречия. Она, как чудесный эликсир, разрешает борьбу противоположностей и создает новое. 

Человек — либо уникальная сущность, с которой возможны неповторимые личные отношения, либо часть некоего враждебного множества, например гендера или класса. Пока есть любовь, происходят отношения первого типа. Когда любовь рушится, естественно винить в своих бедах абстрактные злые множества — «все мужчины…» или «все женщины…» — и задним числом вписывать в отношения абьюз и прочий травмирующий опыт. Это и есть переход от любви к войне. Любовь — это личные отношения с человеком, а война происходит всегда с массовым, обобщенным объектом, воплощающим зло.

Зло может реализовываться в самых разных массовых объектах. В Средние века, в противоположность нашему времени, обычным злом были не мужчины, а женщины, как тогда считалось — похотливые, зловредные и хитрые. В «Кентерберийских рассказах» Джеффри Чосера батская ткачиха уже высмеивает этот штамп, одновременно показывая, как он был силен.

И в этом смысле правые традиционалисты, ратующие против женских и сексуальных свобод, и радикальные феминистки — не враги, а союзники в борьбе против идеи любви. Они видят мир как противостояние мужского и женского начал, двух извечных и непримиримых сил, одна из которых олицетворяет добро, а другое зло. А правда в том, что мир не делится на два враждующих лагеря, борющихся за ограниченный ресурс. Те, кто так думают, ошибаются или обманывают себя. Любовь — неограниченное благо и выигрыш для обеих сторон.

Любовь — это то, что снимает общественные противоречия и дает надежду.

Записал Виталий Лейбин