Юмор 2020-х: теория и практика разжижения мозжечка

Сложно определить почему так, но какие-то шутки устаревают стремительно, как мемы на повестку дня, а какие-то могут оставаться смешными и спустя десятилетия или даже века. Юмор парадоксальным образом и вечен, и завязан на текущий момент. В любом случае ирония, как важный элемент теории юмора, не устаревает, а только расслаивается. Все новые и новые пласты иронии, подобно геологическим или культурным слоям, возникают в попытке преодолеть разрушительность постмодернизма, который уже всем надоел. Да, мы все еще находимся здесь и пытаемся найти выход из ловушки бессмыслицы. 

Одолевший нас синдром эпохальности проявляется в желании как-то обозначить этап, на котором находится человечество: антропоцен, метамодернизм, технофеодализм. С юмором все так же — критики не могут определиться, живем ли мы в эпоху постметаиронии, новой искренности или постаутентичности. 

Юмор и смешное, будучи экзистенциально необходимой частью здоровой психологической жизни, ускользают от аналитического рассмотрения: универсальной теории юмора не придумали. Классические теории в попытке быть универсальными делали слишком широкие обобщения: таковы теория превосходства, несоответствия и теория облегчения. 

Теория превосходства уходит корнями в Античность и расцветает в Новое время. Платон и Декарт связывали смех с проявлениями зла и поэтому рассматривали юмор как низкое искусство. Аристотель, Гоббс и Ницше видели в акте смеха способ установить превосходство, унизить и осмеять. Для Аристотеля комедия — изображение безобразного, которое не приносит реального страдания. Гоббс видел смех как продолжение войны всех против всех в условиях развитой цивилизации, а для Ницше важным было осмеяние ценностей старого мира. 

Другая классическая теория — теория несоответствия — предполагает, что сущность смешного в абсурде, соединении несоединимых идей, контраст которых и создает эффект смешного, как писал Иммануил Кант в «Критике способности суждения»: «Смех — это аффект, возникающий из внезапного превращения напряженного ожидания в ничто». Через противоречие объясняли смех Кант и Гегель, Шопенгауэр и Кьеркегор, хотя первым формулирует эту теорию шотландский философ Фрэнсис Хатчесон. 

Относительно современной можно назвать теорию облегчения, которая наиболее известна в изложении Зигмунда Фрейда. Согласно ей смех высвобождает энергию, которая иначе была бы подавлена, то есть, грубо говоря, выступает как способ сублимации сексуальных или агрессивных импульсов. 

Ситуации, в которых человек смеется, сложно классифицировать, тем не менее понятно, что базово их можно разделить на физиологические и психические, на что первым указал поэт и философ XVIII века Джеймс Битти. Мы можем, например, почти упасть — и засмеяться от облегчения, что удержались на ногах. В сериале или художественной книге мы уже не смеемся над тривиальным падением — для этого есть «Тикток», — дистанция требует усиления аффекта и сложности мизансцены. 

Аристотелевское безобидное безобразное в современных теориях юмора мутировало в «безопасную опасность», или добродушное нарушение нормы (benign violation). Теория безопасной опасности как основы юмора объясняет, «когда вещи не смешны: ситуация может не быть смешной, потому что она изображает нарушение, которое одновременно не кажется безобидным, или потому что она изображает безобидную ситуацию, в которой нет нарушения. Например, игровая драка и щекотка перестают вызывать смех либо когда атака прекращается (строго безобидное), либо становится слишком агрессивной (злонамеренное нарушение). Шутки также не смешны, когда они слишком безобидны или слишком рискованны».

Юмор как эстетическая проблема и как проблема вкуса имеет те же недостатки, что и любая теория прекрасного, — мы сначала чувствуем благорасположение, по выражению Канта, а затем можем его интеллектуализировать. Но нравится и кажется смешным что-то не из-за того, что мы четко понимаем, как оно устроено, потому что смех — не умозаключение, а мгновенная реакция, рефлекс. Физиологичность и чувственность — очевидные препятствия для концептуализации юмора. Однако смех и комическое — лишь пересекающиеся фигуры, и физиология не исчерпывает юмор. Отделение смеха от смешного сегодня только усиливается: мы смеемся не над всем, что кажется нам смешным, и наоборот — не все, над чем мы смеемся, выглядит смешным. Комедийный сериал может вызывать довольно сдержанную реакцию, несмотря на его развлекательность, мы не чувствуем обязанности смеяться. Раньше за нас эту функцию выполнял закадровый смех, но и он уже почти исчез из сериалов.

Некоторые шутки умирают почти сразу. Мем рождается утром — к вечеру уже надоел, а ты еще не успел объяснить другу, почему это смешно. Другие шутки, наоборот, живут долго. До сих пор можно смеяться над сценами из «Дон Кихота» или «Монти Пайтона», произведениями Гоголя и Тэффи и даже над некоторыми античными шутками про педантов (педанту приснилось, что он наступил на гвоздь; проснувшись, он перевязал себе ногу. Приятель спросил, почему он это делает, и, узнав, сказал: «Поделом зовут нас дураками: зачем мы спим разутыми?»), которые входят в древнейший из дошедших до нас сборников анекдотов «Филогелос».

В то же время, скажем, ситком «Сайнфелд», выходивший в 1990-е годы, кажется сериалом не из прошлого века, а позапрошлого. Там некому сопереживать, происходящее воспринимается как нафталиновая комедия дель арте: шутка вроде бы состоялась, но между ней и зрителем пролегает непреодолимая пропасть. Структура узнаваема, понятен момент, в котором должно быть смешно, — однако смех не возникает. Вообще шутка, которая работает только в одной культуре, в один конкретный момент, с одним фоном, быстро выдыхается. Так зачастую устроены современные мемы: гиперлокальные, фрагментированные, «для своих». Они рождаются из микроконтекстов и туда же уходят (об акселерации цифрового фольклора можно почитать тут).

Дискурсивное перепроизводство ставит под сомнение саму возможность что-то высказать, не утонув в море контента. Одновременно всегда существовал сентимент, что люди глупеют и культура оскудевает, золотой век прошел и вокруг медные люди. Любые причитания о том, как новые технология портят людей, можно легко переложить, заменив ИИ на изобретение письменности или книгопечатания. Письменность — новомодное явление, которое развращает молодежь, и никто больше не знает Гомера наизусть (буквально Платон «Федр»

i

«Государь! эта наука сделает египтян мудрее и памятливее; я изобрел ее, как средство для памяти и мудрости. Но царь отвечал: Многоученый Теут! один способен рождать искусства, а другой судить, сколько вреда или выгоды принесут они людям, которые будут пользоваться ими. Вот ты, отец букв, по родительской любви, приписал им противное тому, что они могут. Ведь это, ослабляя заботливость о памятовании, произведет в душах учеников забывчивость; потому что, полагаясь на внешнее письмо, изображенное чужими знаками, они не будут вспоминать впечатлений внутренно — сами в себе. Значит, ты изобрел средство не для памятования, а для напоминания. Да и мудрость ученики приобретут у тебя не истинную, а кажущуюся; потому что многого наслушавшись и ничего не изучая, будут представлять себя многознайками и, как мнимые мудрецы, вместо истинных, останутся большею частью невеждами и людьми в обществе несносными». ). А в конце XV века Иоганн Тритемий пишет свое письмо «Во славу переписчиков» в поддержку рукописного ремесла против книгопечатания. Ну а сегодня никто не читает книги, все только потребляют ИИ-баланду (AI slop), которая приводит, как говорит ШКЯ, к разжижению мозжечка (brain rot, разговорное обозначение контента низкого пошиба стало научным термином — брейнрот). 

Кажется, обыденный опыт склоняет к выводу о том, что когнитивные способности человечества снижаются, но исследования говорят об обратном. 

Например, в статье «Брейнрот и цифровая перегрузка: больше миф, чем угроза» (Brainrot and digital overload: more myth than menace) говорится: «Если бы интенсивное, продолжительное цифровое потребление отупляло умы молодых людей, мы могли бы ожидать падения средних показателей IQ между до- и постцифровыми поколениями. Но, как указывает доктор Уотсон, средние показатели IQ выросли с начала XX века и продолжают расти в XXI веке, что известно как эффект Флинна». 

Оглупляет ли нас именно брейнрот, мы пока не знаем, или, как говорили в меме: «Страшно, очень страшно. Мы не знаем что это такое, если бы мы знали, что это такое⁠⁠». Однако алармистские настроения только усиливаются. Brain rot (иногда переводится как «гниение мозга» или «умственный распад») стало словом 2024 года по версии Oxford University Press именно из-за этих настроений, хотя впервые его использовал еще Генри Торо в книге «Уолден или жизнь в лесу» (1854). 

В статье этого года «Брейнрот: происхождение, нейрокогнитивные и социальные эффекты, а также стратегии смягчения» доктор Фернандо Агирре-и-Эрнандес вторит критической социальной настроенности к этому феномену: «Технологически взрыв гиперподключенности и цифровых устройств стал катализатором брейнрота. Смартфоны с постоянным доступом в интернет и рост соцсетей (Facebook*, YouTube, Instagram*, Twitter, TikTok) создали среду, где миллионы людей потребляют бесконечный контент. TikTok популяризировал короткие гиперстимулирующие видео, эксплуатируя естественную склонность мозга к новизне через бесконечную ленту. Дизайн-функции, такие как бесконечный скроллинг, «ловят» пользователей в цикле компульсивного потребления».

Однако в статье 2024 года на сайте австралийского Университета Нового Южного Уэльса пишут, что корреляция снижения внимания и когнитивных способностей и чрезмерного потребления контента скорее миф, чем реальная угроза: «Доктор Поппи Уотсон, внештатный преподаватель Школы психологии Университета Нового Южного Уэльса, говорит, что хотя эта идея заслуживает изучения, отсутствуют доказательства того, что думскроллинг в социальных сетях приводит к умственной усталости, потере концентрации и снижению когнитивных функций, которые часто приписывают брейнроту».

Брейнрот считают не стимулирующим интеллект контентом, эмоциональная же аффектация, наоборот, зашкаливает. Завирусившаяся сцена из фильма по игре Minecraft, в которой на боксерском ринге появляется моб курицы с ребенком-зомби, от которой на некоторых киносеансах все в зале начинают сходить с ума, тому пример. 

Подробный эксплейнер уже написали на META Cybersport, если вкратце — брейнрот теперь и в кино. На примере моды ходить в кино в тематических костюмах (Barbie и «Оппенгеймер») хорошо видно, что поход в кинотеатр важен как символический акт, перформанс. Фильм стоит смотреть, если он «мемный», — так дети ходят на фильм о Ждуне. Кино настолько плохое, мем настолько устарел, что дети идут посмеяться на тем, насколько это не смешно. 

Недо- и перестимуляция ставят проблему атрибуции: вирусный контент, мемы и брейнрот — это пропаганда технократов-капиталистов, призванная нами управлять или экзистенциальный сюрреалистический протест молодого поколения против жестокого абсурда современности? О мемах уже некоторое время говорят как о цифровом дадаизме (тут, тут и тут). Зумеры и поколение альфа смеются не столько над смешным, сколько над кринжовым и непонятным: «Мемы должны быть бессмысленными, абсурдными, граничащими с нигилизмом. Опираясь на нигилизм, они пытаются разрушить предпосылки и взаимосвязь между комедией и мемами и в этом процессе не служат изначально цели комедии, то есть юмору. Они созданы быть несмешными и трагичными, и именно это делает их смешными» (из статьи «Искусство абсурда: возрождение дадаизма через мемы поколения Z»). 

Итальянский брейнрот, циркулирующий последние полтора месяца, даже эстетически похож на работы некоторых сюрреалистов. Сложно сказать, есть ли в конкретном брейнрот-контенте смысл, но в целом его можно рассматривать как выражение бессмысленности бытия, особенно когда живешь в «историческую эпоху» (ниже поясняющий мем).

Гипножаба технофеодализма была замечена уже Дэвидом Фостером Уоллесом, который в известном эссе «E Unibus Plurum» пишет о зависимых отношениях его поколения и телевидения, которое для Уоллеса и есть slop

i

Отстой : «Активность вызывает привыкание, если отношение к ней находится на нисходящем континууме между тем, когда она слишком нравится, и тем, когда она буквально необходима».

Уоллес, хоть и с оговорками, но занимает осуждающую позицию, считая современное ему телевидение воплощением реакционной иронии (или «способностью телевидения разрушать связи и кастрировать протест, подпитываемой тем же ироничным постмодернистским самосознанием, которое оно изначально помогло сформировать»), вызывающим зависимость. Нетрудно применить эту критику современного модуса культурного производства и в контексте «гнилого» контента 2020-х. Сегодня «телевизор» перестал быть чем-то конкретным, скорее это просто большой хороший экран, на который мы смотрим после того, как весь день смотрели на работе на небольшой плохой экран с тасками в Jira и Trello, отвлекаясь на маленький хороший экран с мемами. 

Уоллес — один из пионеров новой искренности в литературе, для которого она была противоядием против коммерциализированной постмодернисткой иронии. К сожалению, эстетика новой искренности немедленно стала инструментом для эксплуатации. Учитывая, что искренность сама по себе строится на доверии, любое искреннее проявление может быть считано как манипуляция, если доверия нет. Само словосочетание «эстетика новой искренности» противоречиво, потому что эстетика предполагает какие-то принципы, а искренность на них не оглядывается, ставя тождество себе выше эстетических норм. 

В нулевые массовая культура все еще оставалась во власти постмодернистской иронии. Смешное было инструментом дистанции и защиты от кринжа, как сказали бы мы сейчас. Все ставилось под сомнение, помещалось в кавычки. Но где-то в десятых происходит поворот. И мемы, и сериалы начинают становиться сентиментальными — но сентиментальными по-новому. Уже в 2012 году Кристи Вампол из Университета Принстона пишет в The New York Post колонку «Как жить без иронии», а в 2014 на сайте Bizarre Culture хоронят хипстеров. Запрос на аутентичность циклически входит в моду, и новая искренность вместе с ней. Никто уже не может избавиться от культурных наслоений иронии, но люди научились пользоваться ей как инструментом для выражения реальных чувств. Реддиторы расходятся в определениях текущей мем-эры, но часто говорят о 2020-х как о постиронической эре. Правда, рано радоваться освобождению от оков поглощающей все иронии — Афиша снова пишет о хипстерах, которые носят иронические усы. 

На новом витке, называемом некоторыми постаутентичностью, происходит разрушение привычных жанровых форм. Комическое все больше выходит из своего гетто. Кажется, что сейчас комедийные в чистом виде сериалы уже в меньшинстве. Все чаще речь идет о драмеди, комедийных сериалах о серийных или наемных убийцах, комедиях о безутешных вдовцах. Юмор становится органичной частью повествования, как, в сущности, это и бывает в жизни. Современный зритель уже не так охотно принимает жанровый пуризм. И именно юмор помогает завладеть его искушенным вниманием.

На первый взгляд, мемы как микроформа кажутся противоположностью сериалам, главной большой форме современности. Но, в сущности, мы потребялем их похожим образом. Можно часами скроллить ленту с мемами или смотреть сериалы, а можно делать это урывками, между делом. И мемы, и сериалы — это поток, в который мы время от времени погружаемся, или, вернее, который вливается в поток нашей собственной жизни, не нарушая ее течения.

Стивен Спилберг сказал в одном интервью: «Люди разучились рассказывать истории. У историй больше нет середины и конца. У них обычно есть начало, которое никогда не прекращается». В этой фразе слышится досада из-за упадка кинематографа, но что если люди просто больше не хотят, чтобы история заканчивалась? Точнее было бы сказать, что у историй нет и начала, и мы всегда находимся где-то в середине. Этот поворот от классической законченной формы (завязка, кульминация, развязка) к потоку, возможно, и объясняет невероятный подъем сериалов как жанра. Люди все реже готовы выделить целых полтора часа своего нераздельного внимания, чтобы посмотреть комедию или стендап. Потому что это требует остановки, переключения от своей жизни на предложенное развлечение.

Еще одна общая черта, которая связывает сериалы и мемы, — оба этих медиума, каждый по-своему, помогают выжить в драмеди бытия. Сериалы пытаются разрушить не только четвертую стену (как во Fleabag), но и в очередной раз научиться искренности, хотя и продолжают говорить на метапостироническом языке. Брейнрот-мемы двигаются в противоположном направлении, повышая градус иронии до полного безумия, и так помогают нам примириться с абсурдом жизни.

* Признаны экстремистскими на территории РФ.