Тела и сети. Отрывок из книги Сусанны Паасонен о переплетении аффектов и технологий

Проверка сообщений, переходы по ссылкам, обещающим картинки с милыми котятами, отслеживание обновлений статуса бывших любовников, загрузка домашнего задания после дедлайна, поиск по самым разным запросам — во всех этих случаях пользователей привлекает доступность информации и ощущение контакта. При отсутствии доступа их тревога быстро нарастает, и любая попытка бинарного разделения между пользователем (как субъектом) и технологией (как управляемым объектом) терпит крах. Студентка описывает, как ощущает себя, оставшись без мобильного интернета:

Периодически я слышу у себя в голове голос, говорящий: «Открой Facebook*». И только я намереваюсь это сделать, как вспоминаю, что это невозможно. Остаться без смартфона очень неприятно. Сегодня мы так привыкли постоянно находиться на связи. Когда телефон забыт дома или сломан, возможность доступа нарушается. Это ощущается как изоляция от всего мира. (Ж., г. р. 1992)

i

Здесь и далее цитаты взяты автором из эссе, написанных с 2012 по 2018 годы студентами, проходившими курс для бакалавров «Медиа и сети» на факультете исследований медиа Университета Турку.

В соответствии с ожиданием, что смартфоны обеспечивают непрерывный и немедленный доступ, информация, товары, услуги и люди воспринимаются как в равной степени мгновенно доступные. Зависания, задержки и сбои вмешиваются в эту идеальную картину беспрепятственного использования, навязывают общению пользователя рваный ритм и порой вызывают волны острого раздражения: «Я считаю себя довольно терпеливым человеком, но, когда связь работает крайне медленно и еще постоянно прерывается, сохранить спокойствие трудно» (ж., г. р. 1992). Хотя не так уж давно (некоторые студенты это точно застали) более низкая скорость интернета была не только чем-то терпимым, но даже ожидаемым, с тех пор мгновенность высокоскоростного доступа стала неотъемлемой характеристикой ритма повседневной жизни:

Ожидание плохо сочетается с высоким темпом нашей переполненной информацией жизни, как и концепция замедления, если на то пошло. Даже продвигающие ее философы и преподаватели йоги хотят, чтобы технологии работали быстро и без сбоев. (Ж., г. р. 1990.)

Я… заметила, что, когда веб-страница на компьютере загружается быстрее, это помогает мне лучше сфокусироваться на своих занятиях. Если же страница грузится дольше пяти секунд, у меня тут же появляется время натянуть одежду для тренировок — и вот я готова к чему-то совершенно далекому от учебы. (Ж., г. р. 1993)

Широко распространены описания беспокойств и издержек, связанных с ускорением жизни: эти описания сосредоточены главным образом на вреде от медиасред, переполненных парализующими раздражителями.

i

См., например: Крэри, Дж. 24/7. Поздний капитализм и цели сна / пер. с англ. А. Васильева; под науч. ред. А. Смирнова. — Москва : Изд. дом Высшей школы экономики, 2022 [2014]. — 136 с. В противоположность им цитируемые здесь студенты делают больший упор на стрессе и уроне от вынужденной замедленности, несовместимой с их общим ритмом жизни и в целом чрезвычайно неприятной. Хотя студенты отчасти соотносят свой опыт с тезисом об ускорении культуры

i

См., например: Rosa, H. 2003. “Social Acceleration: Ethical and Political Consequences of a Desynchronized High-Speed Society.” — Constellations 10 (1): 3–33; Rosa, H. 2013. Social Acceleration: A New Theory of Modernity. — New York : Columbia University Press. , они представляют стоящую на кону проблему иначе: она заключается не в увеличении, а в снижении скорости — вопреки желанию, замыслу и выгоде пользователя. Замедления не только ограничивают возможности коммуникации, но и повреждают инструменты, используемые для мышления и существования. Быстрота — это вопрос привычки: она обеспечивает ритм для выполнения будничной рутины.

Лучшее качество современных технологий — это их скорость. <…> Я так привыкла к тому, что технологии работают быстро и не требуют усилий, что даже ничтожные проблемы вызывают у меня большое разочарование, и порой доходит до абсурда. Я заметила свою привычку брать в руки телефон всякий раз, когда компьютер работает медленнее, чем обычно. Иногда страницы грузятся дольше секунды. В таких случаях я сразу начинаю ощущать скуку и досаду. <…> По большей части в Финляндии мобильный интернет быстрый и функциональный, но, например, в поездах и сельской местности сеть доступна с перебоями. Чувство раздражения, вызываемое замедлениями, абсолютно глупое и абсурдное. Испытав его, я научилась размышлять о своих отношениях с технологиями, в особенности с социальными сетями. Хотя у меня не худшая форма аддикции, даже такая степень фиксации на медиатехнологиях временами сильно меня беспокоит. (Ж., г. р. 1996)

Современные технологии быстрые по умолчанию, так что вы ожидаете, что они будут оперативно работать без исключений. Обмен информацией и коммуникация должны быть мгновенны, и пользователь не должен вынужденно ждать загрузки страницы, картинки или даже большого видеофайла. (М., г. р. 1996)

Именно замедленность раздражает меня больше всего в технологических устройствах. Если они не работают быстро, я злюсь и могу начать кричать на них (но не в публичных местах). Так что я принадлежу к поколению, избалованному быстрыми технологиями, представители которого рассчитывают, что все будет срабатывать в мгновение ока. Это особенно касается просмотра веб-страниц. Если они грузятся медленно или вообще недоступны, я ощущаю внутри малозаметное чувство пустоты. Как будто что-то утрачено, и я потерял ежедневную дозу информации, на которую рассчитывал. (М., г. р. 1993)

Вместо того чтобы сводить такое «малозаметное чувство пустоты» к патологии, признаку аддикции и не воплотившемуся стремлению к удовольствию, вместе требующим вынесения диагноза и вмешательства, эти фрагменты эссе можно рассматривать в более продуктивном ключе как описания привычек.

i

См. также: Coyne, R. 2016. Mood and Mobility: Navigating the Emotional Spaces of Digital Social
Networks. — Cambridge, MA : MIT Press. — P. 129–130; Mowlabocus, Sh. 2016. “The ‘Mastery’ of the Swipe: Smartphones, Transitional Objects and Interstitial Time.” — First Monday 21 (10). Привычки усваиваются и поэтому делают людей схожими друг с другом, при этом оставаясь глубоко личными.

i

Chun, W. H. K. 2016. Updating to Remain the Same: Habitual New Media. — Cambridge, MA : MIT
Press. — P. xi. Будучи встроенной в схему чувствования на уровне привычки, высокоскоростная связь превратилась в ожидаемое состояние как инфраструктурный аффорданс. Для настроенных на мгновенность информации пользователей вынужденная замедленность тормозящего интернета приводит к неприятному аффективному диссонансу, при котором субъект оценивает ситуацию как просто-напросто не вполне нормальную.

Венди Хуэй Кьенг Чан считает, что сетевые медиа имеют наибольшее значение не когда они новы и только что введены в использование, но когда они вовсе не кажутся важными, — как только они становятся привычными в качестве части будничной рутины, почти не требующей сознательного осмысления.

i

Op. cit. «Посредством привычек пользователи превращаются в машины: они ведут эфиры, обновляются, работают с изображениями, загружают файлы, сохраняют их, удаляют, делятся контентом, совершенствуют программы, дают ссылки, подтверждают данные, создают карты, занимаются троллингом. Повторение порождает компетентность и одновременно скуку».

i

Op. cit. P. 1 Саму по себе привычку — «одновременно механическую и творческую, индивидуальную и коллективную, человеческую и нечеловеческую, внутреннюю и внешнюю, иррациональную и необходимую» — можно считать формой зависимости.

i

Op. cit. P. 6, 8. Следуя этой логике, зависимость от устройств, приложений, платформ и обеспечиваемых ими разнообразных социально-технологических сетей — это проблема габитуса: укоренившихся привычек, навыков, предрасположенностей и практик, повторяемых «без какого бы то ни было намеренного стремления к cвязности… вне всякой сознательной координации»

i

Бурдьё, П. Различение: социальная критика суждения / пер. с фр. О. И. Кирчик // Западная экономическая социология: Хрестоматия современной классики / cост. и науч. ред. В. В. Радаев; пер. М. С. Добряковой и др. — Москва : Российская
политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2004. — C. 537–565 : С. 540. , как в случае будничного использования мобильных телефонов.

Время от времени, например при подготовке к экзаменам, я осознаю постфактум, что взяла в руку телефон и открыла одну из социальных сетей. В такой ситуации мое первое чувство — это удивление, так как я взяла телефон в руку, совершенно не отдавая себе в этом отчета. С другой стороны, это показывает, насколько я в конечном счете зависима от телефона. Однако если я, например, выключаю телефон или оставляю его в другой комнате, то вскоре я забываю, что его нет рядом. (Ж., г. р. 1994)

Согласно Ингрид Ричардсон, приложения, устройства и тела являются ковалентными участниками в производстве смысла и среды и непрерывно переплетаются в качестве форм «техносомы»

i

Richardson, I. 2010. “Faces, Interfaces, Screens: Relational Ontologies of Framing, Attention and Distraction.” — Transformations 18. . В частности, мобильные устройства стали центральной составляющей наших подходов к чувственному восприятию мира. Сходным образом с рассуждением Чан о привычных медиа понятие «техносома» указывает на степень проникновения устройств и приложений в ритм и ход повседневной жизни. Они пробуждают и направляют аффективное и телесное; это главный источник их очарования и привлекательности. Цитируя Сунден: «Скорость наших цифровых устройств сливается с ритмами наших тел, убыстряя или замедляя их смешение с другими телами, культивируя новые ритмы и отношения»

i

Sundén, J. Op. cit. 2018. P. 69. . Технологии отпечатываются на людях, взаимодействующих с ними, в рамках отношений связанности и влияния. Устройства и приложения — это места потенциальности, которые могут оказываться доступными и трансформируют (повышают, сохраняют, снижают) способности человека действовать. С этим связан вопрос о протезной связанности, встроенной в техносому и воплощающейся как зависимость: «Я не понимаю, как могла жить без Google, но, оказывается, я жила так, пока мне не исполнилось тридцать» (ж., г. р. 1970).

В целом студенческие эссе описывают аффективную интенсивность как вызываемую и обостряемую слабыми сигналами, сетевыми сбоями, замедлениями, резкими разрывами связи или невозможностью ее установления, указывая, в какой мере «отсутствие интернет-соединения функционирует не как снижение, распад или застывание… а, напротив, в действительности накаляет цифровую связанность и заставляет ее обжигающе циркулировать по телам и сетям»

i

Op. cit. P. 75 . Поскольку от студентов требовалось поделиться своим восприятием технологических сбоев, вполне ожидаемо, что описываемые ими интенсивности преимущественно вращаются в негативных регистрах смятения, ужаса, боли, утомления, ярости, бешенства, беспомощности — и раздражения как центрального среди них ощущения: «Я была так раздражена, что не могла даже вспомнить, когда в последний раз испытывала такие чувства. Неисправность сети переполнила чашу моего терпения: внезапно я ощутила, как будто стены обвалились и все перестало работать» (ж., г. р. 1991).

Каждодневные ошибки, сбои, разрывы и задержки более чем знакомы пользователям бытовой электроники.

i

Hayles, N. K. 2012. How We Think: Digital Media and Contemporary Technogenesis. — Chicago : University of Chicago Press. — P. 2; Uotinen, J. 2010. “Digital Television and the Machine That Goes ‘PING!’: Autoethnography as a Method for Cultural Studies of Technology.” — Journal for Cultural Research 11 (2) : 161–175. P. 161. Срок службы компьютеров, мобильных телефонов, модемов, принтеров и планшетов ограничен, их устаревание предусмотрено производителями

i

Bulow, J. 1986. “An Economic Theory of Planned Obsolescence.” — The Quarterly Journal of Economics
101 (4): 729–749; Guiltinan, J. 2008. “Creative Destruction and Destructive Creation: Environmental Ethics and Planned Obsolescence.” — Journal of
Business Ethics 89 (1) : 19–28. . Этот фактор дополняет их регулярные неисправности и поломки.

i

Lundemo, T. 2003. “Why Things Don’t Work: Imagining New Technologies from The Electric Life to the Digital.” In Mediaa Kokemassa: Koosteita ja Ylityksiä / Experiencing the Media: Assemblages and Cross-overs / edited by Tanja Sihvonen and Pasi Väliaho. — Tampere : University of Turku. — P. 13–28 : P. 13. Сбои являются следствием неспособности людей обращаться с технологиями и в равной степени непонимания ими логики систем, программ и сервисов. Разрыв связи также может быть вызван внешними условиями типа отключений электричества или случайных повреждений, например при падении телефонов в воду или ноутбуков со столов. Сбои останавливают запланированные дела, так как действия и команды пользователя прерываются. С точки зрения исследований человеко-машинного взаимодействия проблема заключается в отсутствии коммуникации: программа, протокол, сигнал или устройство не отвечают, вызывают недоумение у пользователя или остаются ему недоступными.

i

См., например: Lindgaard, G., Dudek, C. 2003. “What Is This Evasive Beast We Call User Satisfaction?” — Interacting with Computers 15: 429–452; Tractinsky, N., Zmiri, D. 2006. “Exploring Attributes of Skins as Potential Antecedents of Emotion in HCI.” In Aesthetic Computing / edited by Paul Fishwick. — Cambridge, MA : MIT Press. — P. 405–422. Представители этого научного направления давно определяли сообщения об ошибках, обрывы сетевых связей, долгое ожидание загрузки и труднонаходимые настройки в качестве главных источников раздражения.

i

Ceaparu, I., Lazar, J., Bessiere, K., Robinson, J., and Shneiderman, B. 2004. “Determining Causes and Severity of End-User Frustration.” — International Journal of Human-Computer Interaction 17 (3) : 333–356. Когда подобный опыт повторяется, сопутствующая ему аффективная интенсивность растет, что соответствует двойной форме аффекта как одновременно контакта и воздействия.

i

Ahmed, S. 2004. The Cultural Politics of Emotion. — Edinburgh: Edinburgh University Press. — P. 66; Coleman, R. 2012. Transforming Images: Screens, Affect, Futures. — London : Routledge.

Единичный разочаровывающий опыт может не оставить большого следа, тогда как его повторение вскоре наделяет отношения человека и технологий крепко пристающим отрицательным аффективным зарядом. Как восклицает рожденный в 1991 году студент: «Все мои случаи переживания сбоев в медиатехнологиях объединены практически невыносимым чувством разочарования и раздражения».

Кибернетика (наука о коммуникации и контроле в человеческих и машинных системах) лежит в основе как современных вычислительных систем, так и классических медиамоделей по типу математической теории коммуникации Клода Шеннона 1948 года, позже дополненной Уорреном Уивером. Согласно данной научной традиции, пользователь рассматривается как оператор, а машина — как управляемый им инструмент.

i

Weaver, W., Shannon, C. 1963. The Mathematical Model of Communication. — Chicago : University of Illinois Press. Греческий корень (κυβερνήτης) понятия «кибернетика» переводится как «управляющий, пилот или рулевой».

i

Wiener, N. 1999. Cybernetics: Or Control and Communication in the Animal and the Machine. 2nd ed. — Cambridge, MA : MIT Press. Можно утверждать, что схожее видение пользователя как искусного оператора «умных» устройств остается весомым аргументом в современных дискурсах: академическом, журналистском, рекламном, популярном. Они описывают наши отношения с технологиями как построенные не на сбоях и разочарованиях, а на контроле над приложениями и, более широко, человеческом контроле над всем миром.

i

Wise, J. M. 2015. “A Hole in the Hand: Assemblages of Attention and Mobile Screens.” In Theories of the Mobile Internet, edited by Andrew Herman, John Hadlaw, and Thom Swiss. — New York : Routledge. — P. 224–243.

Тем не менее студенческие эссе говорят об опыте использования технологий медиа и коммуникаций как о нескончаемом поиске равновесия между контролем и беспомощностью, в котором никакого уровня навыков пользователя в конечном счете недостаточно для того, чтобы гарантировать бесперебойную функциональность: «Чувство растерянности, пожалуй, подпитывается больше всего моей собственной некомпетентностью: я не знаю, что делать либо какие шаги предпринять, чтобы разобраться, что нужно делать» (м., г. р. 1991). «Я ощутил сильное раздражение, как только понял, что ничего не могу сделать. Худшее в этом чувстве — это осознание, что даже если вы бросите на эту проблему все силы, неважно, насколько хорошо вы умеете обращаться с компьютерами, этого все равно недостаточно» (м., г. р. 1991). Внутренние реакции на технологические сбои настолько тесно связаны для пользователей с шатким чувством контроля, что фактически само понятие «пользователя» ставится под вопрос. Возможно, термин «актор» (из акторно-сетевой теории) обладает большей аналитической ценностью для осмысления данной ситуации. Мы можем быть активными, пассивными, проактивными, осознанными или спонтанными акторами в сетевых взаимодействиях, но наша агентность вовсе не автономная и тем более не врожденная. Такая неопределенность уже присуща понятию пользователя, означающему «человека, использующего что-то или оперирующего чем-то», «человека, принимающего запрещенные вещества; зависящего от них», а также «человека, эксплуатирующего других».

Наташа Доу Шюлл в своих исследованиях цифровых игровых автоматов утверждает, что удовольствие от компульсивного обращения к азартным играм заключается в тактильном контакте с автоматами и их механическими ритмами.

i

Schüll, N. D. 2008. “Video Poker.” In The Inner History of Devices, edited by Sherry Turkle. — Cambridge, MA : MIT Press. — P. 153–170; Schüll, N. D. 2012. Addiction by Design: Machine Gambling in Vegas. — Princeton, NJ : Princeton University Press. Азартный игрок «играет» с машиной, а машина в ответ «играет» с ним. Схожим образом в приведенных цитатах студенты играют с устройствами и приложениями, а те в то же время играют со студентами.

Подобно тому, как анализ Шюлл указывает на заложенный в дизайн автоматов «план по вызыванию аддикции», в основе конструкций приложений социальных сетей и умных устройств находится принцип обеспечения максимального и как можно более непрерывного их использования для оптимизации трафика, сбора и анализа данных. Пока мы играем с умными устройствами, приложениями и случайным онлайн-контентом, наши местоположения, операционные системы, переходы по ссылкам, поисковые запросы, пересылаемые сообщения и загруженные файлы отслеживаются, а информация о них архивируется как данные. И если мы фиксируем онлайн-контент, делясь им, маркируя его отметками, смешивая и комментируя его, платформы стремятся захватить не просто наши данные, но наше устойчивое внимание, желательно неоднократно и на протяжении длительных временных отрезков.

i

О понятии «захватывания» см.: Senft, T. M. 2008. CamGirls: Celebrity & Community in the Age of Social Networks. — New York : Peter Lang. Однако существуют примечательные концептуальные и контекстуальные зазоры между тактиками подключения пользователей к платформам при помощи привлекательного дизайна, инфраструктурными (функциональными, аффективными) зависимостями от умных устройств и диагнозами, связанными с аддикцией. Когда документальная телепрограмма от Би-би-си «Cмартфоны: темная сторона» (2018) определяет смартфоны как «новый кокаин», она допускает очевидную ошибку.

Диагнозы аддикции кажутся нам обоснованными, так как они представляют субъектов ведомыми различными силами вне их контроля. Но если мы рассматриваем агентность как то, что создается гетерогенными акторными сетями, — и в этом случае она будет состоять из самых разных типов зависимостей от факторов и сил вне нашего контроля, — то такие воздействия являются неотъемлемой частью жизни. В то время как большая часть студенческих эссе описывает пользователя как оператора, а технологию — как управляемый им инструмент, эти отношения человека как оператора и технологии как орудия преподносятся в конечном итоге как недостижимый в этом мире идеал. То же самое в более широком смысле применимо к идеалу свободной от разрывов и помех технологически опосредованной коммуникации.

i

См.: Sundén, J. 2015. “Machinery of Failure.” — First Monday 20 (4). Следующие два студента делятся своими фантазиями: «Я просто хочу устройство, которое будет работать. И служить только мне, только так, как мне нужно» (ж., г. р. 1992); «Хорошей будет та технология, качество функционирования которой вы не будете замечать. Она всегда будет работать и обеспечивать вам насыщенную жизнь» (м., г. р. 1983). Студенты говорят о своей пользовательской агентности с большой неуверенностью, потому что наиболее ожидаемыми для них являются, скорее, сбои, а не эффективное функционирование.

Потребитель совершенно резонно рассчитывает, что новая машина заведется, новая духовка нагреется, а только что купленные брюки не разойдутся по швам при первой же носке. Однако создается впечатление, что эта логика не вполне применима к умным устройствам. В то время как дизайн и принципы работы высоких технологий все больше усложняются, а знания, необходимые для их производства, все более специализируются, внутренние процессы этих устройств становятся все менее понятными для большинства пользователей.

i

Gell, A. 1992. “The Technology of Enchantment and the Enchantment of Technology.” In Anthropology, Art and Aesthetics / edited by Jeremy Coote and Anthony Shelton. — Oxford : Oxford University Press. — P. 40–63 : P. 62; Lupton, D. 1995. “The Embodied Computer/User.” — Body & Society 1 (3–4) : 97–112 : P. 106. Как замечает Латур, сложные технологии работают как «черные ящики» в том смысле, что их внутренние операции спрятаны и недоступны для воздействия пользователя: гаджеты просто работают, пока не перестают это делать.

i

Latour, B. 1999b. Pandora’s Hope: Essays on the Reality of Science Studies. — Cambridge, MA : Harvard University Press. — P. 158, 192. «Черные ящики» определяются своими операциями и функциями — осуществлением ввода и вывода. В моменты сбоев эти процессы останавливаются, так как поток операций ввода и вывода прерывается, и все загадки машины, по крайней мере в какой-то степени, испаряются. Можно, напротив, предположить, что устройства превращаются в черные ящики второго уровня, ведь их больше не доступные операции остаются столь же, если не более, сложными для понимания и абсолютно недосягаемыми. Видение в пользователе искусного оператора, «рулевого» или «управляющего» отбрасывается. Вместо этого он предстает кем-то вроде беспомощного внешнего наблюдателя. Такие черные ящики второго уровня сложны и при этом непригодны для использования и поэтому уже приближены к мусору.

Рассмотрение устройств как черных ящиков регулярно приводит к развитию настороженных, самоуничижительных и даже пессимистических подходов к технологиям: «Безусловно, кажется, что медиаустройства никогда не заслуживают доверия, однако вы доверяете им множество функций, ожидаете, что они все сделают идеально» (ж., г. р. 1994); «В целом я всегда сдержанно и равнодушно относилась к технологиям. Я часто испытываю предубеждение, что в любом случае ничего не будет работать, как должно, или что, стоит возникнуть проблемам, я ничего не смогу сделать для их устранения» (ж., г. р. 1994). Хотя едва ли не во всех цитируемых здесь эссе приводятся свидетельства ежедневной зависимости от сетевых медиа, нужно отметить, что подобные настороженные и скептические ответы чаще всего принадлежали студенткам, выражающим разочарование от неспособности терпеть или решать технологические неисправности:

Я ненавижу гендерные стереотипы больше всего на свете, особенно когда я каким-то образом подтверждаю их своим примером. Поэтому я очень злюсь от необходимости признать, что плохо понимаю электронику и часто нуждаюсь в помощи с ней. Я типичная женщина, которая неспособна даже настроить интернет-соединение, и это меня бесит. Возможно, в этом состоит одна из причин, почему обрыв связи настолько вывел меня из себя. (Ж., г. р. 1991)

В данном случае возмущение культурными стереотипами о женском бессилии в отношениях с технологиями обостряет раздражение в целом, расширяя его масштаб. Усиленное чувством неловкости отвращение к гендерным клише увеличивает интенсивность переживания сбоя. Оно распространяется не только на технологию, но и на пользователя. Тем не менее в эссе чаще упоминается категория поколения, а не гендера в качестве источника различения и идентификации. Студенты регулярно определяют себя как цифровых аборигенов, которые «всю жизнь были окружены разными технологиями медиа и коммуникаций» (ж., г. р. 1992) и настолько привыкли к этому, «что чувствуют себя небезопасно и ненадежно без своих внешних расширений» (ж., г. р. 1992). Вокруг термина «цифровой абориген» ведутся большие споры, однако студенты применяют его для осмысления своих зависимостей от технологических объектов и сетей как характеризующий не только современный им исторический момент, но и в равной степени их поколение, широко противопоставляемое людям более старшего возраста.

* Facebook принадлежит компании Meta, которая признана экстремистской и запрещена на территории РФ.