«Выйти из интернета». Почему это стало привилегией и кому она доступна

В прошлом году я искала работу и заполняла формы заявок на разные вакансии. В большинстве из них было необходимо указать ссылку на личный аккаунт в одной из соцсетей.

Вчера получила несрочное сообщение от знакомой и не ответила сразу, а отложила на вечер. Днем знакомая присылает пуш, думая, что если я не ответила сразу, значит сообщение затерялось.

Сегодня я ищу кнопку, которая позволит мне отключить все уведомления в Facebook*, и не нахожу. Каждое уведомление нужно отключать индивидуально, заходя в несколько разных вкладок. Я трачу на это в три раза больше времени, чем мне бы хотелось.

Наши отношения с интернетом и цифровой техникой во многом нормативны. Нужно быть на связи, не пропускать уведомления, держать телефон под рукой, рассказывать о себе, делиться новостями. Интенсивное использование новых платформ, приложений, умных устройств повсеместно преподносится как часть мира будущего и как неотъемлемый элемент технологического и социального прогресса.

Значит ли это, что теперь мы все обречены на существование онлайн? Но как же истории о луддитах, цифровом детоксе, slow life? Можно ли выйти из интернета?

Дистанцированность от интернета меняла форму вместе с изменениями самой сети. В 2000-х вышло много академических статей о цифровом неравенстве и не-пользователях ― то есть о людях, которым интернет или какие-то платформы в принципе недоступны. Например, потому что в регион проблематично провести связь. Как в Норильск, куда оптоволокно (а значит, и высокоскоростной интернет) провели только в 2017 году. Или в Сахалинскую область, в которой в том же 2017 году в 11 населенных пунктах была только голосовая телефония, а еще в 33 единственным средством связи был таксофон.
В таких случаях люди не пользуются интернетом не по личному выбору, а потому что не могут. Тогда это представлялось важной проблемой. Нужно подключить людей, которые оказались в стороне от цифровых магистралей, ― это принесет больше возможностей коммуникации, чтения новостей, поиска работы.

Хотя цифровое неравенство может быть лишь симптомом других явлений ― например, в Сомали в 2022 году больше половины населения не умели читать и писать. А без этих навыков подключить интернет, пользоваться им, да и даже понять, чем он может быть интересен и полезен, гораздо сложнее.

Для высокоцифровизированных сообществ поле проблем, связанных с вовлеченностью в интернет, выглядит иначе. В конце 2010-х исследователи заговорили о том, что многим хочется добровольно отключиться от сети, минимизировать свое онлайн-присутствие. Фокус изменился ― теперь проблема не в том, что у людей нет доступа в интернет, а в том, что интернет перестает быть опцией и превращается в обязанность. Становится очевиднее, что привилегия ― не только иметь провайдера в твоем городе, но и обладать возможностью вообще не покупать сим-карту или роутер.

Когда мы говорим об осознанном не-пользовании технологиями, возникает проблема тона, так как есть соблазн поддаться моральной панике или впасть в обобщающую критику.

Также легко удариться в другую крайность и объявить, что новые технологии ― это путь в новый, блестящий от яркого солнца на бампере «Теслы» мир, на который мы смотрим через линзы очков смешанной реальности. А всем, кто с этим не согласен, место в каменном веке.

И утопии, и дистопии не дают нам увидеть, что на самом деле все гораздо сложнее. У любых технологий есть плюсы и минусы, а потребности людей зачастую радикально различаются. Важно признать сложную комплексную реальность интернета, рынка цифровых технологий, платформ и приложений ― и такую же сложность отношений между людьми и техникой. В ранней статье (2003 год) исследовательница науки и технологий профессор университета Маастрихта Салли Уайат проницательно сравнивает использование интернета с автомобилем ― можно иметь все нужные навыки и знания и всё равно допускать, что эта конкретная технология тебе пока не нужна.

Инженер и художник Бен Лайт в книге о практиках отключения от соцсетей предлагает посмотреть на отношения между людьми и интернетом как на спектр возможностей. Мы избирательны в том, во что решаем вовлечься, находясь в цифровых средах, а от чего, наоборот, дистанцируемся. Например, выбираем, какими социальными сетями пользоваться, а какими нет; убираем телефон в карман, когда встречаемся с друзьями или проводим вечер за ужином с близкими; решаем послать бумажную открытку из путешествия вместо цифровой фотографии или посылаем и то, и другое.
Наряду с вариативностью практик отключения существует и множество мотивов уходить с платформ временно или насовсем. Например:

• Попытка испытать себя (в качестве эксперимента или челленджа). Как я буду себя чувствовать, если начну выключать телефон за пару часов до сна? Будет ли у меня больше сил, если я прочитаю новости вечером, а не утром? Изменится ли качество нашего общения, если мы с семьей попробуем не открывать соцсети за совместным ужином?
• Забота о приватности. Многие практики в социальных сетях направлены на то, чтобы делиться личным. И это может дарить ощущение смысла ― через выстраивание своей идентичности посредством ведения блога или создание значимых связей с другими людьми, в группах, чатах или пабликах. Но так как интернет — публично-приватное пространство, может возникать иллюзорное чувство, что ты делишься личным с группой из 10 человек, тогда как теоретически твои тексты может прочитать кто угодно, в том числе владельцы платформы, которые собирают данные для продажи таргетированной рекламы, или государственные службы, которым интересно узнать, кто кому и за что ставит лайки;
• Забота о хорошем самочувствии и качественном досуге. Так как многие платформы монетизируются через продажу данных для таргетированной рекламы, им важно любым способом удерживать внимание пользователей. Когда устройство для рабочей и дружеской коммуникации еще и всеми силами пытается увеличить свое экранное время, легко может стать не по себе. Люди, которые чувствуют зависимость или информационную перегрузку, отключаются, чтобы позаботиться о своем ментальном здоровье, ясной голове или душевном спокойствии. Для некоторых это еще и метод борьбы с думскроллингом — чрезмерным, на грани с селфхармом, потреблением негативной информации;
• Экологические соображения. Фоновое использование приложений, стриминг фильмов и хранение данных на серверах могут потреблять довольно много электроэнергии. Появляется все больше дискуссий о том, как можно пересмотреть отношения с интернетом таким образом, чтобы уменьшить не только цифровой, но и углеродный след.

В 2021–2022 годах один из крупнейших международных фестивалей медиа-арта Transmediale прошел под лозунгом «For once, just do nothing… refusal as a cultural technique» (Хоть раз просто ничего не делай… отказ [от интернета] как культурный примем»); отказ от интернета мыслится уже не потерей чего-либо ценного, но особой культурной практикой.

Теперь уже можно с большей уверенностью сказать, что вопрос, можно ли выйти из интернета, сформулированный в начале, во многом наивен. С пользовательской точки зрения, интернет ― не одна, а множество самых разных сущностей, цифровых сервисов и интерфейсов. Это оптоволокно и 5G, мессенджеры, платформы и веб-сайты, интернет вещей и интернет, за счет которого мы можем пользоваться гуглкартами, интернет от сим-карты в смартфоне и точки доступа в музеях и кафе.

«Быть в интернете» ― тоже сложное понятие. Одно дело, когда ноутбук весь день включен фоном, пока мы его игнорируем; другое ― беспрерывно провести 12 часов, скролля рилсы в «Инстаграме»*.

Несмотря на спектр возможностей подключаться/отключаться, есть и внешние силы, которые на нас влияют и которые сложнее контролировать. Даже если с мотивацией все в порядке, ограничить время в сети может быть очень сложно ― а как же рабочие чаты, новости, госуслуги, в конце концов? Социальное давление, цифровизация труда и аддиктивный дизайн платформ только усложняют дело.

С одной стороны, возможность минимизировать экранное время становится престижной. В 2019 году в The New York Times выходит громкая статья, в которой офлайн-общение объявляется роскошью, доступной не всем: по мере того как в жизни бедных появляется все больше экранов, из жизни богатых они исчезают. Общение лицом к лицу, жизнь без телефона в течение дня, выход из социальных сетей, игнорирование электронной почты — все это становится символом статуса.

С другой стороны, возможность не вести свои социальные медиа оказывается нормой для тех, кому такая привилегия доступна. Основатели крупных платформ и социальных сетей держат дистанцию по отношению к своим продуктам. Селебрити не ведут свои соцсети, за них это делают специально нанятые профессионалы.

Насколько мы как обычные пользователи способны сделать осознанный выбор? Сколько свободы воли у нас есть, чтобы выстраивать отношения с цифровыми сервисами? Развивая тему отказа от интернета как привилегии, медиаисследовательница Виктория Кратель пишет, что проблема заключается в том, как разделять влияние системы и индивидуальную свободу воли.
Выйти из интернета сложно, но это проблема пользователей или платформ? Суммируя другие исследования, Кратель приходит к выводу, что на пользователя перекладывается слишком много ответственности. Если ты чувствуешь зависимость, просто установи приложение, которое будет считать твое экранное время: отложи телефон, выключи компьютер, начни с себя.

По мнению исследовательницы, такой подход опять же игнорирует то, насколько все комплексно. Свобода выбора и действия не контролируется кнопкой. Нет такого, что она или есть, или ее нет. Свобода действия ступенчатая и многосоставная. Может быть, если мы удалим профиль в «Фейсбуке»*, мы лишимся важных дружеских связей. А если не заведем профиль на LinkedIn, не сможем получить хорошую должность.

У кого же свободы выбора больше, а у кого меньше? На этот вопрос сложно дать универсальный ответ, когда практики использования интернета так разнятся по всему миру, но все же Кратель пробует очертить контур идеального homo disconnectus ― абстрактного, вымышленного персонажа, обладающего максимальной свободой воли. Ему можно все, и на спектре не-пользования он сам выбирает себе место.

Homo disconnectus должен иметь навыки использования интернета и физический доступ к нему. У него должно быть достаточно знаний, чтобы проанализировать свое самочувствие и продуктивность и принять взвешенное решение. Ему не нужно переживать о доходе ― у него есть стабильный заработок или накопления (а значит, не нужно бесконечно серфить платформы в поисках вакансий или подработок). Если ему нужна видимость, для ведения социальных сетей он может нанять ассистента. Если нужно периодически посылать поздравления родственникам в мессенджерах, это можно делегировать другому члену семьи.

Это означает, что выйти из интернета можно. Но не всем. Думаю, что каждый пользователь постоянно ищет ответ на вопрос о том, насколько тотально он хочет быть онлайн и в какой форме. Первое поколение исследований не-пользования говорит о ценности факта, что у нас есть собственно выбор. Второе поколение исследований ставит под вопрос однозначную пользу интернета и показывает, что мы можем выстраивать уникальные отношения высокой сложности с любой технологией. А новые исследования корректируют оптимизм и говорят, что все чуть сложнее. Если мы хотим смотреть на спектр пользовательского опыта реалистично, надо признать, что мы как юзеры не всесильны. Да, у нас есть свобода воли, но у этой свободы есть границы.

Кажется, чтобы относиться к себе и другим одновременно реалистично и чуть более человечно, стоит признавать все эти три тезиса.

Но можем ли мы ожидать каких-то глобальных изменений? Может ли горизонт свободы выбора немного расшириться? В книге «Парадоксы цифрового невовлечения» Ади Кунцман и Эсперанца Мияке сказано: чтобы двигаться дальше, нам нужно очертить политическую и этическую альтернативу утопии тотальной подключенности. Не-пользование должно быть социально очевидным правом и нормой. Только тогда привилегия выбора станет и правда доступной не только богатым и образованным.

*Instagram и *Facebook принадлежат компании Meta, признанной экстремистской организацией и запрещенной в РФ