Витамин C(uteness). О чем говорит мода на трогательных животных в соцсетях

Попытки объяснить это посредничество, как правило, сводятся к аргументу о перевесе искусственного, неживого в физической, а затем и в виртуальной реальности. Животные призваны восполнять недостаток «природного», поддерживать комфортный баланс между новым и привычным. Первым об этом написал историк искусства Джон Бёрджер в эссе «Зачем смотреть на животных?» (1980). Рассуждая о пике индустриализации в середине двадцатого века, когда встречи с тягловыми животными на улицах и фабриках стали редкостью, он диагностирует болезненный разрыв с природой. Согласно Бёрджеру, пустота, образовавшаяся с исчезновением животных из повседневной жизни, привела к распространению животных-компаньонов в городской среде и зооморфных персонажей в культурном пространстве. Поговорки, сны, игры, сказки, суеверия и сам язык напоминали о животных и требовали их присутствия. Изображения животных — от первых иллюстраций Беатрис Поттер (1901) до мультфильмов Диснея — частично закрывали эту потребность.

В постиндустриальную эпоху, как отмечает Джоди Берланд в книге «Виртуальные зверинцы», животные наводнили рекламу, а затем компьютерные игры. Как заметила исследовательница цифровой культуры Лиза Накамура, чтобы оставаться востребованным способом ухода от реальности, компьютерная симуляция отчаянно нуждалась в стабильном природном компоненте в виде открыточных пейзажей и животных. Похожую функцию — адаптация людей к жизни на умирающей планете — выполняют фантастические твари, сгенерированные для фэнтези-вселенных. Спасая человечество от тоски с помощью компьютерной графики, бесконечные виртуальные миры можно безустанно населять уже исчезнувшими, почти исчезнувшими и никогда не существовавшими животными. И тех, и других можно воссоздавать и пересобирать, пользуясь скрупулезно задокументированной палитрой живого мира, разбросанной по цифровым и физическим (музейным) архивам нечеловеческих тел.

Знакомые с детства образы харизматичных животных, выбранные на роль посредников, традиционно выполняли и продолжают выполнять целый ряд образовательных и терапевтических задач, приближая тот момент, когда незнакомая технология становится незаменимой в повседневной жизни. Животные говорят о значении новых медиа без слов. Лошадь на снимках Эдварда Майбриджа (1878) демонстрирует возможности фотосъемки как способа запечатлеть процесс, детали которого ускользают от взгляда. Метод хронофотографии Майбриджа (последовательная фотофиксация объекта в движении) и его зоопраксископ (проектор для демонстрации «оживших» изображений) показали, что фрагменты жизни лошади, верблюда и капибары можно запечатлеть и сохранить, отделить от смертных тел и использовать по своему усмотрению бесконечно долго. Сегодня миллионы изображений животных, генерируемых искусственным интеллектом по текстовым запросам, популяризуют использование бездонных репозиториев фото и видео для синтезирования картинок, свободных от авторского права.

Животные на юзерпиках раннего интернета демонстрировали, что в виртуальной реальности можно стать кем угодно — и нравиться кому угодно, скрываясь за фотографией пушистого белого кота. Мемы и трогательные видео с харизматичными животными — контент, которым пользователи хотят делиться друг с другом, — доказали, что цифровая среда может быть уютнее физической. Поднимая настроение, облегчая и смягчая опыт социализации онлайн, изображения животных — фото, видео, гифки, эмоджи и стикеры — продвигают мессенджеры как предпочтительную форму общения. Как отмечает макро-инфлюенсер кот Элвис (Инстаграм* @toasted_elvis), миловидные животные выступают источником ежедневной дозы витамина С — от cuteness. Иногда Элвис входит в образ и наряжается дилером, готовым за лайки и репосты снабжать подписчиков С-веществом, необходимым для выживания в расколотом мире. Открывая соцсети, я понимаю, что трогательные животные негласно назначены ответственными за здоровье «кукухи» — собирательный термин для остатков самообладания, здравомыслия и воли к жизни.

Эстетика милоты, преобладающая в репрезентации животных в соцсетях, — линия водораздела между посредниками прошлого и настоящего. Если животные, о которых Бёрджер писал в 1980-е, а Накамура в 1990-е, отражали тоску по живому и помогали преодолеть разрыв природного и культурного, фотографии Элвиса и других «пушных» и «меховых» пупсиков, «булочек», «пирожков» и «хлебушков» поддерживают хрупкий баланс между терпимым и невыносимым.

Подобно креативному классу (для которого, по мнению социального исследователя Хироши Ниттоно, видео с трогательными животными служат бустером продуктивности), пользователи соцсетей, окружая себя котиками, пандами и капибарами, спасаются от фрустрации, ставшей фоном повседневной жизни. В отличие от миловидных кроликов, мышей и лягушек Беатрис Поттер, наводивших мосты между природой и культурой в индустриальном обществе, сгенерированные искусственным интеллектом и одетые по последней моде котики ничего не говорят о природе. Напротив, подчеркивают прелести городского образа жизни — с занятиями йогой, изобилием фастфуда, гибким графиком и возможностью творить, не прилагая усилий.

Помимо примирения с физической реальностью, изображения трогательных животных спасают от токсичности социальных медиа. По мнению исследовательницы социальных медиа Джессики Мэддокс, одна из главных функций умилительных изображений котиков — создавать необходимые противовесы агрессии и брутальности мейнстримных платформ, делать присутствие в сети чуть более терпимым, чем отсутствие в ней. Если грубость и насилие утомляют и провоцируют разобщение, то милота, напротив, объединяет, поощряет возвращаться в соцсети за новой порцией трогательности.

В экономике внимания животные — идеальные сотрудники. Трогательные виды лидируют в соревновании за внимание пользователей, так как их миловидность, по мнению этолога Нико Тинбергена, служит сверхъестественным стимулом. Милота как эволюционный механизм вызывает желание позаботиться об объекте умиления, но, в случае с преувеличенно трогательной внешностью Элвиса или Пиццатору (@pizzatoru), эта реакция утрирована. Поэтому многим так сложно удержаться от покупки породистых котят британцев и щенков корги, а также миниатюрных и миловидных диких животных — лисы фенек, шиншиллы или галаго.

Поощряя активность в соцсетях, побуждая пользователей возвращаться за витамином С и делиться особенно «насыщенным» контентом с друзьями, трогательные животные влияют на увеличение объема данных, чем обеспечивают более точное маркетинговое профилирование пользователей и, как следствие, рост прибыли платформ. В соответствии с бизнес-задачами социальных медиа, животные становятся промоутерами техносоциальности — общения, опосредованного технологиями, — как формата межличностных отношений и без того доминирующего во многих ситуациях: в эмиграции, при социальном дистанцировании, дефиците времени, энергии или навыков для общения в офлайне.

Общение через профили животных-компаньонов или общение с животными-инфлюенсерами, которое медиа исследователь и художник Андреас Эрвик называет social petworking, характеризует новый уровень техносоциальности — адаптацию пользователей к «нечеловеческим» голосам и поощрение привязанности к нечеловеческим персонажам. Один из текстов, циркулирующий в соцсетях поверх видео самых разных котиков, очень точно описывает эту ситуацию: «Меня глубоко волнуют, может быть, 3-4 человека в моей жизни и около 500 животных в итернете, которых я никогда не встречал(а)». В книге «Смысл в эпоху социальных медиа» теоретик цифровой культуры Ганаэль Ланглуа отмечает, что социальная индивидуальность в Фейсбуке* и на других платформах определяется в том числе тем, с кем общаются пользователи. В этом отношении «говорящие» животные поощряют развитие расширенной социальной индивидуальности, открытой для общения с воображаемыми агентами, вплоть до социализации с искусственным интеллектом.

Этот аспект техносоциальности подчеркивает, как функция изображений животных трансформировалась в современном контексте. По наблюдению Мэддокс, котики из соцсетей, в отличие от животных-медиаторов индустриальной эпохи, не сокращают, а увеличивают дистанцию между человеком и природой. Во многом это обусловлено тем, что их тела представлены вне контекста. Например, животные Беатрис Поттер, а также растения и грибы, которые окружают их на иллюстрациях, представляют сложную экосистему Озерного края, горного региона на границе с Шотландией, сохранению которого Поттер посвятила немало усилий. В отличие от них, котики и лисы из соцсетей лежат на диванах и подушках в похожих друг на друга интерьерах, зачастую лишенных даже национальной специфики. Аффект, производимый такими животными, прежде всего, связан с восприятием их тел. Географический аспект и проблемы экосистем, от которых зависит их выживание, как правило, остаются за кадром.

В книге «Ретрофутуризм милоты» Джен Бойл и Вань Чуань Као подчеркивают это свойство «оторванности» от контекста. Трогательность как доминирующая эстетика техносоциальности одновременно отсылает и к беззаботному прошлому — детству — и к (предположительно светлому) будущему высоких технологий, хотя, по сути, представляет собой вязкое настоящее. Эффекты такой вязкости проявляются в самоодомашнивании, деполитизации, угасании импульса фундаментальных перемен. Другими словами, милота — это ингредиент культурной инерции. Не случайно, культуролог Шиэнн Нгаи сравнивает трогательность в ее предельном выражении с тестом — бесформенной, мягкой, инертной субстанцией. У этой метафоры есть вполне материальное выражение — тенденция умиления котикам с ожирением (@kotetsu6207), особенно популярным в японских соцсетях. Такие котики, одновременно и тела-мемы, вызывающее непроизвольное хихиканье, и бесконечно уютные облака тактильной самотерапии, к которым удобно прикасаться анонимно — пальцами владельцев аккаунтов.

В итоге, создавая положительный эмоциональный фон в отрыве от экологического и социального контекста, изображения ухоженных, сытых и расслабленных животных создают ощущение благополучия, отвлекая аудиторию соцсетей от системных проблем — общего перепроизводства животных-компаньонов, одомашнивания диких видов и выведения новых пород исключительно ради привлекательных внешних признаков.

Цифровая милота, будучи на первый взгляд легкомысленным и безобидным эстетическим феноменом и прямой противоположностью всему брутальному, становится главным драйвером селекции. По мнению Андреаса Эрвика, «галлюцинирующие» заводчики животных приходят в соцсети за новыми идеями для своего бизнеса. Это заявление может показаться преувеличением, но факты говорят об обратном. Так, в 2021 году, New York Post опубликовала заметку о заводчике змей Джастине Кобылке, который случайно вывел лавандового питона-альбиноса с тремя оранжевыми смайликами на теле. Изображения змеи стали вирусными, благодаря чему нашелся покупатель, заплативший за питона $6000 — в шестьдесят раз больше средней стоимости. После в соцсетях появились сгенерированные искусственным интеллектом изображения пушистых питонов, похожих на творение Кобылки. Как идея для заводчиков змей они уже полгода циркулируют в Инстаграме под тегом «Если бы змеи были милыми и пушистыми».

Также благодаря соцсетям увеличился спрос на выдр, ставшими популярными питомцами в Восточной Азии (@chiro_chiro3). Исследование показывает, что эта тенденция коррелирует с динамикой присутствия выдр на Ютубе и популярностью таких видео. Скунсов, которых превращают в удобных питомцев за счет удаления пахучих желез, о чем я узнала еще в 2020 году, когда собирала материал для книги, теперь выводят в шоколадной, лавандовой и абрикосовой расцветках. Таким образом налог на трогательность платят не только кошки и собаки, но и животные, которых мы привыкли считать свободными. Поэтому влияние милоты на благополучие животных и другие возможные побочные эффекты витамина C(uteness), создающего контекст для абьюзивных практик, нужно и важно исследовать.