30.04.2026
От конспирологии к мемам, от файлов Эпштейна к психологическим операциям, от иронической самозащиты к соучастию — философ и исследователь мемов Арина Атик разбирается в том, как травму переплавляют в мем, а ужас становится культурным знаком.
Темный лес — метафора, заимствованная из научно-фантастического романа «Задача трех тел» китайского писателя Лю Цысиня, который подчеркивает, что молчание, воздержание от внешней коммуникации есть вселенская форма выживания. Одни медиакритики (такие как Богна Кониор Профессор медиатеории в Центре изучения искусственного интеллекта и культуры Шанхайского университета. ), перенося эту метафору на интернет, указывают на опасности человеческого компульсивного желания общаться. Другие (Янси Стриклер Музыкальный критик, писатель и один из сооснователей Kickstarter, который первым начал говорить о гипотезе темного леса применительно к интернету. ) слышат за молчанием тихий разговор микросообществ. Для вторых темный лес — небольшие диджитал-комьюнити, зарождающиеся на пересечении коммерциализированных соцсетей и даркнета. Темный лес Сети — это пространства «не для всех», локальные суб- и контркультуры.
DIY-сайты и альтернативные онлайн-пространства могут быть населены кем угодно. Так же как контркультура бывает довольно разной: ее носителями оказываются и осознанный интернет житель, и шизотерик, подросток, любящий аниме, или подпольный политический деятель, продавец оружия, педофил.
Можно рассматривать границы темного леса с видимым интернетом и видеть там любительский уютный интернет (cozy web), а можно смотреть на границы леса с даркнетом — и видеть ботов, троллей и преступников. Чаща темного леса, редко освещаемого солнцем, становится идеальной средой для распространения конспирологических теорий.
В основе такого образа мысли лежит социальная неудовлетворенность, а в более узком смысле — недоверие властям. Конспирологов обычно мало интересуют логика и факты, они, скорее, интуитивно оперируют туманными образами. В некоторых конспирологиях может быть доля правды, но она обрастает огромным количеством дезинформации. Типичный конспирологический слоп обычно содержит множество мистических символов, схем и никак не связанных между собой «шокирующих фото», карт и схем непонятного происхождения.
Известная околофилософская ютуберша Contrapoints, снявшая год назад видеоэссе о конспирологии, утверждает, что конспирологическое мышление — пародия на критическое мышление. Кроме того, она делает несколько интересных замечаний по поводу психологических особенностей приверженцев этой пародии: теории заговора могут работать как механизм успокоения и нарциссического удовлетворения. Конспиролог посвящен в тайны этого мира, он знает, кто им управляет. Он провел свое независимое исследование, тогда как большинство пребывает в заблуждении Internet Memes as Stabilizers of Conspiracy Culture: A Cognitive Anthropological Analysis Emily Godwin, Brittany I. Davidson, Tim Hill, and Adam Joinson, 2025 . Отдельную культурную значимость имеют мемы про красную и синюю таблетки из «Матрицы». Предполагается, что конспирологи приняли красную таблетку и увидели реальный мир, скрытый за имитацией.
Раньше конспирологические теории процветали, скорее, в темном лесу интернета, в самой дремучей его части, и, казалось, мало соотносились с повесткой дня. Но в 2026 году граница между конспирологией и новостями существенно размылась, главным образом благодаря публикации около трех миллионов файлов из дела Эпштейна. Несистематизированный массив опубликованных файлов содержит материалы, указывающие на то, что Эпштейн и его окружение торговали людьми и насиловали несовершеннолетних. По словам некоторых жертв, других пострадавших от преступлений Эпштейна было не меньше тысячи.
На этом фоне QAnon и Пиццагейт многим стали казаться гораздо более правдоподобными. Эти популярные конспирологические теории предполагают, что миром управляют сатанисты-педофилы, поклоняющиеся Баалу, а Трамп ведет борьбу против них. Впрочем, эта, последняя, часть конспирологии довольно плохо состарилась, учитывая, что Трамп — одна из самых упоминаемых в файлах персон. После январской публикации материалов в среде конспирологов преобладает победный пафос. Этот пафос подкрепляется скорее тем, что слово «пицца» встречается в файлах Эпштейна 906 раз, а не тем, что во многих переписках прямо упоминаются насилие и пытки: конспирологу важно расшифровать код, понять, что скрывается за видимыми уликами.
В медиапространстве меметические конспирологии перестали быть только частью партийной войны демократов и республиканцев. Откровенная абсурдность конспирологий по типу QAnon и Пиццагейт затмевает собой реально существующую проблему насилия над детьми. Рассказы жертв Эпштейна вплетаются в фантасмагорический сюжет и тем самым дискредитируются.
Первое, что бросается в глаза в кейсе Эпштейна, — некомпетентность Министерства юстиции США. За годы расследования были арестованы лишь два человека (Эпштейн и Гислейн), многие улики до сих пор не приняты к рассмотрению, и три миллиона опубликованных файлов никак не структурированы. Переизбыток информации создает ощущение зыбучего песка, в котором тонет глобальный гуманистический нарратив. В файлах Эпштейна переписки о пытках, дневник девочки, которая писала об ужасающих практиках насилия, и другие улики перемешаны со случайным снаффом и фетиш-порнографией, не имеющими прямого отношения к делу.
В своем заявлении о выполнении акта о прозрачности файлов Эпштейна бывший главный прокурор США Пэм Бонди признается, что в минюсте так тщательно выполняли свою работу, что собрали слишком много файлов, которые требовали многоэтапной ручной проверки. Иными словами, стараясь быть прозрачными они замутнили общую картину.
Очевидная некомпетентность правительства при публикации файлов заставляет обычных граждан проделывать большую работу по структуризации доступных данных самостоятельно Примером тому проекты: Jmail, Jtube, EpsteinWiki. . Однако пока кто-то пытается увидеть структуру в этом хаосе, дезориентированное большинство массово создает и потребляет тематические мемы. Складывается впечатление, что терапевтический подход по снижению чувствительности к травме оборачивается против нас самих.
При этом травма пострадавших еще недостаточно осмыслена, потому что, во-первых, многие жертвы в качестве самозащиты рефлекторно вытесняют примененное к ним насилие. Во-вторых, эта травма, маркируемая клеймом конспирологии, желтой прессы, безумия, все еще не считается серьезной темой для исследований.
Редактура файлов, которая заняла так много времени, была призвана защитить жертв, но в министерстве юстиции решили заодно прикрыть имена влиятельных людей. Пэм Бонди оправдывает это так называемыми «привилегированными материалами». Около 200 000 страниц были отредактированы или удержаны по причинам служебной тайны, адвокатской тайны или процессуальных привилегий. Учитывая, что информация о жертвах отредактирована недостаточно аккуратно, становится ясно, что это привычная нам цензура и коррупция. Патриархальная иерархия предполагает иммунитет угнетателя и уязвимость жертвы. Показателен пример Марии Фармер — одной из первых жертв, которая подала заявление в ФБР в 1996 году. В 2026 году, так и не дождавшись легальных действий, Фармер подала на ФБР в суд.
Многие, комментируя файлы, продолжают объективировать жертв («а я вот не насилую детей и интересуюсь только своими ровесницами», «мне не нравится бритый лобок»), говоря о них как об объектах, не попадающих в сферу их желаний. Люди говорят не о детях как жертвах, а о себе как «нормальных». Жертвы снова исчезают, заслоненные перформативной этикой самопохвалы вместо необходимой этики солидарности. В своем видеоэссе Сontrapoints указывает на то, что выстраивание конспирологических схем мешает увидеть реальные социальные проблемы и помогает конспирологу отделить себя от фигуры агрессора, — ведь он не часть «клуба».
Если говорить о роли меметической коммуникации в этом кейсе, мы увидим, что, во-первых, мемы — культурный инструмент, используемый конспирологами для укрепления своего сообщества и более широкого распространения своих «теорий» Internet Memes as Stabilizers of Conspiracy Culture: A Cognitive Anthropological Analysis Emily Godwin, Brittany I. Davidson, Tim Hill, and Adam Joinson, 2025 . Во-вторых, что конспирологический и меметический дискурс можно использовать в политических целях. Значение контроля за распространением информации очевидно, поэтому не стоит удивляться, что Министерство обороны США в 2013 году выпустило директиву, в соответствии с которой необходимо проводить «военные информационные операции». Политологи называют это меметической войной (memetic warfare, проще — пропаганда), а обычные пользователи — психологической операцией (psyop). Конечно, наличие военной пропагандистской машины не означает ее обязательное использование, но все же стоит иметь ее в виду.
Волна мемов и другого иронического контента позволяет людям дистанцироваться от ужасов, о которых они читают в файлах. Сколько эдитов с Эпштейном вы видели? Танцующий Эпштейн? Эдит Максвелл под песню Charli XCX? В Википедии уже даже появилась статья «Эпштейн и интернет-мемы» со ссылками по большей части на материалы этого года. У нас на глазах происходит превращение фигуры, связанной с системным насилием над детьми, в культурный знак, в объект для меметической манипуляции.
Засорение информации происходит не только со стороны министерства юстиции, но и со стороны интернет-пользователей. Они плодят ИИ-шные фотографии бородатого Эпштейна или Клинтона и Хокинга в платьях. Чего стоит хотя бы кейс «двойника» Эпштейна — Палм-Бич Пита Настоящее имя — Питер Симел. 71-летний житель Флориды прославился в марте 2026 года благодаря поразительному сходству с Джеффри Эпштейном. , на которого в разных соцсетях подписались десятки и сотни тысяч пользователей. Пит ходит на подкасты, уверяя, что он вовсе не тот, за кого его принимают. Такого рода уверения только подкрепляют подозрения конспирологов, что он и есть Эпштейн после пластических операций.
Наблюдение зла, превращенного в развлекательный контент, закономерно рождает равнодушие и апатию. Мем служит инструментом патологической адаптации к непереносимому Nathalie Bucur в статье The Jeffrey Epstein meme phenomenon. Our increasing desensitization to real-world tragedies («Феномен мемов о Джеффри Эпштейне. Наша растущая невосприимчивость к реальным трагедиям») пишет: «Мемы об Эпштейне часто воспринимаются как «черный юмор», способ справиться с реальностью существования элитной сети педофилов. Но трудно предположить, что люди, которые шутят на эту тему, сами пытаются справиться с ситуацией. Большинство из них никогда не сталкивались с такими преступлениями напрямую. Вместо этого жертвы практически полностью отсутствуют в обсуждении, оттесненные на второй план в культуре, которая ставит отстранённость выше сочувствия». . Преступник становится узнаваемым культурным персонажем, в то время как жертвы растворяются в информационном шуме. Трамп с насмешкой говорит журналистам оставить эту тему и двигаться дальше — это не приоритет, и никаких новых арестов по делу Эпштейна не будет. Билл и Хиллари Клинтон просто все отрицают и смеются над задаваемыми им вопросами. Даже Мелания Трамп зачем-то высказалась, пытаясь притвориться, что не знает, кто такой Эпштейн.
Аудитория приучена к потреблению реального насилия как формы развлечения или успокоения. Спектакуляризация насилия пронизывает информационную среду: от новостей до тру-крайм-подкастов и экранизаций биографий серийных убийц. Однако банальное зло войн уступает запутанному фантастическому сюжету о педофилах-сатанистах. В конкуренции ужасов побеждает то, что интереснее.
В случае с делом Эпштейна людям предлагается именно то, чего, как думается, они желают: шокирующие подробности в формате «дропов» — периодических выпусков документов. Новость о готовящемся сериале по делу Эпштейна с Лорой Дерн в главной роли кажется закономерной. Документальный сериал по книге журналистки Джули К. Браун «Извращение справедливости: история Эпштейна» может выйти даже до публикации всех файлов, касающихся дела.
Еще один яркий пример: пародийная хоррор-игра Five Nights at Epstein’s, в которой зловещая пиццерия из оригинальной игры Five Nights at Freddy’s заменена на интерьеры с острова и из квартиры Эпштейна, а вместо аниматроников на вас могут напасть Эпштейн, Трамп и — сюрприз! — Стивен Хокинг (который не раз бывал на острове).
Потребление насилия как контента превращает трагические судьбы невинных жертв в серийное зрелище, в сиюминутный хайп. Подобное превращение выполняет двойную функцию: одновременно удовлетворяет любопытство и нейтрализует моральный импульс. Мы как будто заперты в меме по мотивам парадокса вагонетки, но есть нюанс: ты не можешь действовать, ты можешь только наблюдать.
О чем-то схожем говорят Теодор Адорно и Макс Хоркхаймер в работе «Диалектика просвещения» в контексте критики культурной индустрии, которая, по их мнению, убивает человеческую субъектность: «Быть удовлетворенным означает быть согласным. <…> Получать удовольствие всегда значило: не сметь ни о чем думать, забыть о страдании даже там и тогда, где и когда показывают его. В основе его лежит бессилие. Оно действительно является бегством, но не, как утверждает оно, бегством от скверной реальности, а от последней мысли о сопротивлении, все еще сопровождающей бегство от реальности. Освобождение, обещанное развлечением, является освобождением от мышления равно как и от отрицания». Т. Адорно, М. Хоркхаймер. Диалектика просвещения. Философские фрагменты, 1997. С. 181
Меметическая война вокруг дела Эпштейна работает на создание апатического консенсуса, где радикальный цинизм и ирония становятся приемлемыми и даже ожидаемыми реакциями. Пиццагейт, QAnon уже подготовили нас к тому, что мы (не) увидим в опубликованных файлах. Эмпатический отклик маргинализируется, уступая место демонстративной холодности. Ироническое дистанцирование защищает от психологического урона и необходимости сострадать, а меметический потенциал ужасающего сюжета используется для его дискредитации.
Но есть и противоположная тенденция: многие начинают менее критично относиться к конспирологии, по крайней мере, бывшие скептики становятся агностиками. Также в мемах часто говорят, что конспирологи были во всем правы. В любом случае как эмоциональная, так и отстраненная реакции на файлы говорят об успешности этой информационной операции.
Не все в мире можно объяснить заговором. Возможно, нас никто специально не пичкает травматичным контентом, чтобы свести с ума. На эту ситуацию, наоборот, можно посмотреть с точки зрения проработки травмы. Пришла пора хотя бы признать, что это зло существует, и перестать от него отворачиваться. Однако не стоит думать, что наше внимание чудесным образом улучшит ситуацию. Современная перформативная этика репоста заставляет людей думать, что их вклад в решение проблемы намного больше, чем он есть на самом деле. С уходом основной части нашей жизни в интернет стало сложнее отделить онлайн-дискуссии от активизма.
Как об этом говорит Богна Кониор: «В тюрьме интериоризации, которой является интернет, все зависит от нас, и все же никто из нас не может осуществить желаемые перемены. Неудивительно, что в основе этого парадокса лежит невроз: все происходит внутри нас, даже погода и судьба планеты зависят от нас, и все же мы можем делать только то, что позволяет нам медиум: выражать свои мысли внешне, общаться».
В любом случае стоит подумать, шутить ли скабрезные шутки об Эпштейне, ведь когда мы это делаем, мы становимся — ровно по заветам Докинза и Деннета — звеньями в цепи передачи информационного вируса. И здесь важно, во-первых, различать для себя, что мы можем или не можем изменить, а во-вторых, что делиться информацией не равно решать проблемы.
Мемы, помогая нам справляться с ужасающим, не должны затмевать собой неприглядную реальность. Так же и конспирологии, просочившиеся в мейнстрим-медиа и доводящие реальные преступления до абсурдного брейнрота, не должны подменять для нас истинную суть этих преступлений.