05.06.2024
Лайки и репосты в соцсетях все больше отражают интересы пользователей в офлайне, поэтому неудивительно, что при столкновении с экстремальным опытом многие из нас используют соцсети как пространство его преодоления. Как пользователи адаптируют платформы для переживания травматического опыта и что стоит за черными квадратиками в сторис, рассказывает Сабрина Закирбаева.
Пандемия коронавируса стала серьезным ударом для людей во всем мире по многим причинам: не считая высокого уровня смертности, который не спадал в течение последующего года, современный человек впервые столкнулся с настолько жесткими ограничениями собственной мобильности. В первые дни распространения COVID-19 были отменены массовые мероприятия и ограничено транспортное сообщение, а затем введены режим социальной изоляции и ограничения для невакцинированных. Эта болезненная ситуация усугублялась безостановочной бомбардировкой новостями.
На этом фоне люди испытали колоссальный подрыв чувства психосоциального равновесия и личной безопасности, а за неимением возможности покидать собственный дом — и утрату чувства коллективной сплоченности. Единственным «окном в мир» стали интернет и социальные сети.
Мы можем вычленить несколько сюжетов из того потока данных, которыми люди делились в соцсетях во время карантина 2020 года. Помимо распространения социально значимой информации, вроде способов борьбы с вирусом и предотвращения заражения, пользователи также активно делились ободряющими публикациями. Ковидная хроника включает в себя появление нескольких уникальных хэштегов — например, #домавместе, #stayathome, #dancersofinstagram и десятков челленджей #pillowchallenge, участники которого сооружали платья из подушки и создавали иллюзию коктейльного наряда, или танцевальный челлендж #плачунатехно. Тогда авторы одноименной песни — группы Cream Soda и «Хлеб» —предложили пользователям соцсетей станцевать у себя дома и спародировать героев клипа. , которые стали своеобразными символами времени.
Использование соцсетей помогало пережить ковидные ограничения, осмыслить происходящее и поддерживать связь с близкими, друзьями и миром. Природу этого явления можно рассмотреть через концепцию коллективной травмы.
Во время Первой мировой войны австрийский психоаналитик Зигмунд Фрейд выдвинул идею травматического невроза, выяснив, что одним из главных спутников травматического опыта становятся провалы в памяти Фрейд 3. По ту сторону принципа наслаждения. . Будучи не в силах справиться с психологическими потрясениями, солдаты вытесняли травму в поле бессознательного.
Впоследствии, в 1950–60-е годы, эту теорию продолжил разрабатывать Жак Лакан, который вывел представление о травме в область имплицитного человеческого знания Имплицитный — скрытый, не обнаруживающийся при поверхностном наблюдении. . Французский психоаналитик работал в период после Второй мировой войны, а для человека этой эпохи стали характерными не только постоянная оглядка на массовые потрясения, геноциды и войны, но и включение подобного опыта в конструирование образа реальности. Лакан считал, что знание об окружающих ужасах формирует диапазон понимания нормальности.
Ближе к концу ХХ века проблематика изучения травмы расширилась: исследователи стали делать фокус не на том, что человек не в состоянии встроить радикальный опыт в свою самоидентичность, а на том, что для подобных событий попросту нет подходящего языка. Например, британская феминистка и психоаналитик Джулиет Митчелл Дж. Митчелл «Травма, признание и место языка». В сборнике; о «протезном» использовании символизации см. также: Buck-Morss S. The Cinema Screen as Prosthesis of Perception: A Historical Account / / The Senses Still: Perception and Memory as Material Culture in Modernity / C.N. Seremetakis (ed.). Chicago: The University of Chicago Press, 1994. P. 45-62. считала, что яркое последствие травмы — уход от реальности на уровне словесности:
Ту же проблему описал Леонид Андреев в своей повести «Елеазар» Леонид Андреев. Елеазар // Lib.ru/Классика URL: http://az.lib.ru/a/andreew_l_n/text_0360.shtml (дата обращения: 27.04.2024). еще в 1906 году:
Теперь же он был серьезен и молчалив; сам не шутил и на чужую шутку не отвечал смехом; и те слова, которые он изредка произносил, были самые простые, обыкновенные и необходимые слова, столь же лишенные содержания и глубины, как те звуки, которыми животное выражает боль и удовольствие, жажду и голод. Такие слова всю жизнь может говорить человек, и никто никогда не узнает, чем болела и радовалась его глубокая душа
Параллельно с вышеперечисленными исследователями, которые рассматривали травматические события на индивидуальном уровне, зарождалась другая самостоятельная научная область — trauma studies Область гуманитарной науки, изучающая особенности коллективных переживаний на фоне болезненных событий. . Вокруг нее объединились ученые со всего мира и из разных отраслей знания, в том числе из memory и digital studies.
Если первая научная дисциплина изучает коллективную память, а также особенности её формирования и бытования, то вторая рассматривает проблемы классических гуманитарных наук — истории, философии, культурологии и т. д. — через призму цифровых технологий.
Одним из основополагающих трудов для trauma studies стал сборник статей Травма:пункты: Сборник статей / Сост. С. Ушакин и Е. Трубина. — М.: Новое литературное обозрение, 2009. Сергея Ушакина . В предисловии российско-американский антрополог предлагает два основных подхода, при помощи которых можно рассмотреть суть травмы:
Для понимания того, как травма функционирует в пространстве соцсетей, мы сосредоточимся на втором подходе, однако для начала введем в контекст несколько важных имен.
Во-первых, американского социолога Джеффри Александера. Его теория расширяет представления о коллективной травме посредством критики своего же исследовательского поля (trauma studies). В знаменитой статье «Культурная травма и коллективная идентичность» он заявляет, что
Во-вторых, подход культуролога Александра Эткинда. Его «Работа горя и утехи меланхолии» помогла перенаправить фокус с травматического ядра на его оболочку. Как люди, столкнувшиеся с невыразимыми событиями, проявляют траур? В чем может проявляться память по пострадавшим и как она изменятся через поколение? Сосредоточившись на Советском Союзе, Эткинд рассмотрел культурные жанры, которые стали способами примирения с ужасным прошлым, — это могли быть литература, музыка, кинематограф. Ну а в наши дни одним из вариантов такого культурного жанра стали социальные сети.
О том, что посттравматическое состояние нередко становится механизмом социальной консолидации, писал еще Фрейд Фрейд 3. По ту сторону принципа наслаждения . Согласно его теории, травма требует аудитории, реальной или воображаемой. Благодаря повсеместному распространению интернета мы можем наблюдать, что представление о «коллективном единении» значительно расширилось. Травматичный опыт стал все чаще проживаться посредством социальных сетей, а процесс консолидации принял асинхронный формат: теперь для ощущения единения необязательно находиться в одном для всех времени и месте, чувство консолидации достигается как бы ретроспективно, после просмотра историй друзей и ленты.
Таким образом, мы можем говорить о репрезентации коллективной травмы в соцсетях. Как переживания о болезненных событиях стали выражаться средствами социальных сетей? Как мы можем интерпретировать желание делиться подобными переживаниями на этих платформах?
С развитием технологий и социальных медиа мы столкнулись с ранее невообразимой исторической ситуацией, при которой опыт каждого человека может быть не только рассказан, но и услышан. В начале двухтысячных на это впервые обратил внимание американский философ и культуролог Генри Дженкинс. Заимствуя термин «партиципация» у антрополога Люсьена Леви-Брюля, он описывает беспрецедентный феномен — культуру соучастия. По его мнению, современный человек трансформируется из пассивного потребителя смыслов в того, кто эти культурные смыслы может производить Генри Дженкинс. Можно сказать, что это знание о самом себе имплицитно для современного человека, а социальные сети его поощряют.
Теперь после каждого катастрофического события информационное пространство наполняется репрезентациями: по одну сторону баррикад — СМИ и известные производители культурных смыслов (писатели, режиссеры, музыканты и т. д.); по другую — каждый пользователь «Твиттера», «Инстаграма»* и любой другой платформы. Помимо распространения уже готовых репрезентаций, вроде молний от больших таблоидов, они сами активно участвуют в продуцировании культурных смыслов.
Шведская исследовательница медиа и коммуникационной культуры Моа Эрикссон, проанализировав ситуацию в «Твиттере» после терактов в Осло в 2011 году, пришла к выводу Eriksson M. Managing collective trauma on social media: the role of Twitter after the 2011 Norway attacks // Media, Culture & Society. — 2016. — №38(3). — С. 365–380 , что пользователи не только транслировали дискурс СМИ, но и сами участвовали в его развитии. Люди продемонстрировали важность практики осмысления события в первые дни после терактов. Таким образом они закрывали сразу несколько потребностей:
Интересно, что репрезентация травмы в соцсетях не всегда охватывает исключительно ядро проблемы — само катастрофическое событие. Зачастую этот процесс неизбежно порождает множество интерпретаций.
Например, дискуссия о теракте в московском «Крокусе» в марте 2024 года также включила в себя обсуждение маргинализированных групп — рабочих-мигрантов из Средней Азии. В ходе освещения этого события часть СМИ и лидеров общественного мнения акцентировали внимание на этнической принадлежности террористов. Более того, рассуждения и формулировки некоторых независимых социально-политических экспертов в «Телеграме» поддерживали дискриминационные высказывания в отношении религиозной и политической принадлежности преступников.
Похожую ситуацию описала Эрикссон после теракта в Осло. Тогда основное внимание в ходе дебатов было также сосредоточено на том, что нападения совершила исламистская террористическая группировка. Однако пользователи «Твиттера» активно реагировали на дискриминирующие высказывания в СМИ, высмеивая их риторику.
Таким образом, репрезентация коллективной травмы может носить интертекстуальный характер, что позволяет связывать его с другими явлениями или сюжетами.
Каждому пользователю соцсетей наверняка знакома ситуация, когда его собственное инфополе наполнялось десятками, а то и сотнями «черных квадратиков», флагов других государств, хештегов «нет слов», а также элементарными словами солидарности. Это явление можно объяснить с помощью теоретической концепции Эрика Сантнера. Американский культуролог выделил два вида репрезентации травмы.
Первый — работа скорби. Поскольку любые страшные события нуждаются в проработке, неизбежен процесс репрезентации этих событий. Чтобы объяснить механику репрезентации, Сантнер обратился за помощью к теории другого американского культуролога и историка, Доминика ЛаКапры. По мнению последнего, память о коллективной травме превращается:
Таким образом, эти концепты ЛаКапры удачно дополняют понимание того, что Сантнер называл «работой скорби» — то есть попыткой проработки и преодоления травматического опыта.
Второй вид репрезентации травмы, который выделил Эрик Сантнер, это нарративный фетишизм. Этот подход направлен не столько на проработку или осмысление травматического события, сколько на попытку выдумать новый, более удобный контекст, в котором можно жить после катастрофы.
Например, вместо того, чтобы рассуждать о ядре проблемы, пользователь соцсетей следует готовым шаблонам-реакциям на горестные события. Как раз таковыми можно считать те самые «черные квадратики» в сторис «Инстаграма». Безусловно, они могут служить простым способом поддержания и (или) мобилизации коллективных чувств и солидарности. Более того, они помогают выразить тот самый невыразимый опыт катастрофы. Однако что они на самом деле могут рассказать подписчикам, которые выкладывают точно такие же посты? Нет ли вероятности, что таким образом мы просто бездумно следуем некоему имплицитному социальному долгу «высказаться», тем самым отмахнувшись от более глубинных попыток осмыслить произошедшее?
На первый взгляд, может показаться, что черные квадратики помогают справиться с травмой и репрезентировать её. Однако не исключено, что эта технология способствует совершенно противоположному результату — коллективному беспамятству. Беспамятство о горестном опыте, которое в ситуации информационной перенасыщенности и поверхностной работы с травматическим опытом (одни и те же реакции на совершенно разные трагические события), кажется неизбежным.
*Instagram принадлежит компании Meta, признанной экстремистской организацией и запрещенной в РФ